ЭВИТА МЕДИНА, 23
Баронесса, боевой маг (огонь)
Старшая сестра

Milly Alcock ( (House of the Dragon)

РАСА: человек
МАГИЯ: огонь (80/10/10)
РОД ЗАНЯТИЙ: лейтенант мажеского корпуса Кастилии

ИСТОРИЯ ПЕРСОНАЖА:
Эвита – настоящий огонь. Иногда дарящий тепло, домашний и ласковый, но чаще – разящий и обжигающий. Она прямолинейна, вспыльчива, любопытна и настойчива. Не признаёт рамок и не особо равняется на авторитеты.
Единственным неоспоримым остаётся авторитет нашего отца, Диего Медина. Преданность Эвы всецело принадлежит семье – когда за спиной Мигуэля стали посмеиваться, что он аж никак не похож на родного сына герцога ла Серда, она попросила брата осветлить ей волосы с помощью дара и теперь сама походит на эльфийку.
Брат появился в семье незадолго до рождения Эвы, росли они вместе и мне порой кажется, она слегка эгоистично считает, что отец принёс Мигуэля в дом специально для неё. Они практически неразлучны – вместе подросли, у обоих почти в одно время пробудился магический дар и в Академию поступили тоже вместе. А там стали напарниками – Эвита файтером, а Мигуэль – её сосудом, как маг-целитель.
В Академии сестра была одной из лучших в её потоке и только Мигуэлю известно, чего ей стоило сдерживаться порой, когда замечания педагогов казались несправедливыми. Но ради выбранной цели – а Эва среди кадетов могла быть только лучшей, никак иначе, - сестра способна собрать волю в кулак. И пусть он у Эвиты небольшой, но вмазать может больно.
В 1561 году Эвита прошла боевое крещение в составе столичного отделения мажеского корпуса - участвовала в подавлении «бунта цветочников». Разгром бунтовщиков возглавил наш отец, от этом можно прочесть - тут
(!) Возможно – у Эвы есть дракон. Но для этого нужно найти игрока на его роль)

ОТНОШЕНИЯ И ПЛАНЫ НА ИГРУ:
Играть хотелось бы – обязательно семейно-дружелюбные отыгрыши;
Приключения во время учёбы в Академии Святой Анны;
Всё, что касается нынешней ситуации в Кастилии и в мире.

Шима`Онари, глава Дома Танцующих Теней при Благом дворе, 1500+
Тот, кто исчез за веером, но всегда видел сквозь маску. Любимый дядюшка

Charlie Vickers or your choice

У самурая нет цели. Только путь.

РАСА: эльф
МАГИЯ: магия эльфов
РОД ЗАНЯТИЙ: глава Дома Танцующих Теней

ИСТОРИЯ ПЕРСОНАЖА:
Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть
Что говорят о тебе за вином, когда думают, что ты не слышишь? Что ты слишком молчалив для старейшины. Слишком жив для мертвеца. Слишком проницателен для того, кто якобы утратил интерес ко всему. Ты был первым ребёнком в Доме Танцующих Теней. Тебя не спрашивали, хочешь ли ты стать главой. Тебя просто с детства ставили так, чтобы все вокруг понимали: ты — ось. Остальные — орнамент. У тебя была младшая сестра — Амерасу. Цветок, как любили говорить в придворной риторике. Ты же знал — не цветок. Плод, слишком рано сорванный и брошенный в руки сына короля. Ты её оберегал. Не как брат. Как тот, кто знал, что в этом дворе ничего светлого не живёт долго. Разумеется, тебя не спросили, хочет ли она. И уж тем более — хочет ли ты. Ты просто ждешь нужный момент, чтобы ударить. Вопрос только по кому.
Твой отец — великий, могучий, бессмертный, как все отцы — сгорел в стальных тисках. Нелепо, глупо, по-человечески. Обугленное тело и отсутствие объяснений — вот и всё, что от него осталось. Ты не оплакивал. Ты встал. Главой. Хозяином. Щитом.
Амерасу вышла замуж. Понесла. Родила двух мальчиков, один из которых — я. Ты полюбил нас — возможно, потому, что других детей тебе не дали. Или потому, что мы были единственным, что у тебя осталось от неё. А потом она ушла. На мирные переговоры. К людям. Ты знал, что это глупость. Все знали. Ты знал, что это ловушка. А вот она — нет.
Смерть? Исчезновение? Убийство? О, ты не искал версий. Ты искал виновного. И нашёл его — в лице А`суа. Ты обвинил его вслух. Прямо. Холодно. Так, что стекла в зале покрылись инеем. После этого вы не разговаривали сто лет. Ни словом. Ни взглядом. Ты — на троне Теней. Он — на троне света. И между вами — пепел Амерасу.
Люди оттесняют границы? Ты молчишь. Двор дрожит от интриг? Ты улыбаешься. Дом Теней называют слабым? Ты просто ставишь новых танцоров. Ты не затворник. Ты — эльф, убравший эмоции в стеклянную шкатулку, и ждущий, когда придёт момент её открыть. И он придёт. Вопрос только — кто тогда будет первым, кто упадёт.

ОТНОШЕНИЯ И ПЛАНЫ НА ИГРУ:
А теперь личное.

Я — И`ньяру. Один из тех, кого ты когда-то поднимал на руках. Сейчас я — язва, заноза и почти преступление против морали. Мой брат Л`ианор — то ли будущий правитель, то ли наивный мечтатель. Мы по разные стороны, и кто знает — может, только ты способен нас удержать от взаимного уничтожения. Или — подтолкнуть, если посчитаешь нужным.

Технически:

• Имя, внешность, детали биографии — адаптируем
• Вдохновляйся Элрондом или древними сенсеями из старых хроник
• Мне важно, чтобы ты писал вкусно, горько и с пронзительной тишиной между строк
• Дом можно развить вместе — у меня есть мысли, от ритуалов до политических связей

Ты был тем, кто учил нас этике и тактике. А потом замолчал. Мы выросли. Мы воюем. Не поздно ли теперь возвращаться?Или, быть может, именно вовремя?

Шима`Онари, я тебя зову. Не как племянник. Не как наследник. А как тот, кто хочет знать — что ты задумал всё это время.

Л`ИАНОР, ПРИНЦ БЛАГОГО ДВОРА, НАСЛЕДНИК ТРОНА, 800
СТАРШИЙ БРАТ

внешность: your choice, но лицо лучше, чем мозги

Я не искал света. Я просто шёл туда, где было тепло. А когда оно исчезло — я перестал искать.

РАСА: эльф
МАГИЯ: магия эльфов
РОД ЗАНЯТИЙ: наследник, которого слишком рано хвалили

ИСТОРИЯ ПЕРСОНАЖА:
«Если бы сила и ум в рощe распределялись равномерно, этот мир был бы скучнее. К счастью, богам нравится хаос.»
— И`ньяру, после третьей попытки учить брата читать между строк

Иногда я думаю, что судьба у нас в доме — своеобразная шутница, которая обожает считать минуты, но полностью игнорирует смысл. Л`ианор родился на одну минуту раньше. Одну. Смешно даже произносить. И этого оказалось достаточно, чтобы весь Благой двор синхронно решил: «Вот он. Старший. Первый. Тот, кто поведёт нас.»

Каждый раз, когда я слышу это их благоговейное «поведёт», у меня возникает почти непреодолимое желание уточнить: куда? головой в стену? Но, разумеется, я держу язык за зубами. Не из уважения — из интереса. Люблю наблюдать, как люди возводят культ из простого факта рождения, будто минута разницы автоматически наделяет кого-то стратегическим гением, способностью к управлению и хотя бы минимальным пониманием того, что делает трон с людьми, у которых голова — не инструмент, а украшение.

И смешнее всего другое: они ведь правда верят. Верят, что один вдох раньше — это знак свыше. Что лес сам выбрал. Что наследник должен быть именно таким, каким оказался Л`ианор: крепким, прямым, удобным. Солдатом, который слушает приказ, а не смысл.

То, что он слушает плохо — двор почему-то игнорирует.

С ранних лет наставники поняли, что обучать Л`ианора тонкостям стратегии, дипломатии, истории или магии — занятие столь же перспективное, как пытаться научить оленя шахматам. Он слушал, но не слышал; читал, но не понимал; запоминал, но забывал в тот же миг, когда отводил взгляд от страницы.

Однако стоило ему выйти на тренировочный плац — и вся роща будто замирала, наблюдая за тем, кем он мог бы стать в ином мире. Не в этом — слишком требовательном к мозгам — а в том, где сила важнее мысли, а прямота ценится выше хитрости.

На плацу Л`ианор был совершенен. Его тело двигалось так уверенно, будто в жилах текла не кровь, а сталь. Он видел линии удара, ещё не подняв меча. Он чувствовал слабые места противника прежде, чем тот понимал, что их показал. Его ярость была чистой — без раздумий, без сомнений, без внутренней борьбы. И отец, разумеется, видел это и грелся этой простотой, как другие греются солнцем.

Сила успокаивает тех, кто боится собственного разума. Л`ианор стал любимцем двора — удобным, прямым, понятным.

Я же — нет.

Когда мы были мальчишками, между нами ещё была связь — и не только магическая. Мы делились тем, чего никто вокруг не замечал: секретами, шепотом под кронами, ночными страхами и теми редкими вспышками тепла, которые старшие принцы получают так мало. Мы связали свои жизни клятвой, произнесённой в глупом детском порыве — «если один умрёт, другой последует». Роща услышала нас и решила, что дети не должны произносить таких вещей, если не готовы платить.

Теперь мы платим — оба.

Если мне больно — ему тяжело.
Если он страдает — у меня рушится сон.
Если один падает — второй дрожит позвоночником.
Мы всегда слышим друг друга, даже когда молчим.

Иногда это братство. Иногда — пытка.

Но настоящая трещина между нами появилась позже, когда Л`ианор впервые сделал нечто по-настоящему безрассудное: он влюбился. В смертную служанку — ту, что ходила по дворцу тише шелеста, боясь посмотреть на кого-то дольше секунды, чтобы не нарушить вечный порядок мира, где её жизнь стоила меньше ветки, которую ветер обрывает с дерева.

Он смотрел на неё так, будто нашёл в ней не просто утешение — а цель. Он носил ей воду. Он учил её держать кинжал, хотя она дрожала от одного его прикосновения. Он ждал её по ночам в оранжерее, пытаясь говорить о будущем, которого у них не могло быть.

И я… видел. И я… понимал, чем это закончится.

Если бы служанка была хотя бы низшего эльфийского рода, это бы ещё можно было скрыть. Но смертная? В нашем дворе? Это была смерть, переодетая в скромное платье.

Я мог промолчать.
Я иногда думаю: мог бы ли я?

Но правды нет. Я сделал то, что сделал. Я пошёл к отцу.

Не ради мести.
Не ради ревности.
Не ради того, чтобы быть «умнее».

Я хотел спасти брата от катастрофы, которую он сам же и построил. Я хотел защитить его — по-своему, глупо, жестоко, так, как меня учили защищать: ударить первым, пока удар не прилетел в спину.

Её казнили без лишнего шума.
Мир у нас в этом хорош.

Л`ианор понял. Не от слов. От тени боли, которая прошла по нашему узлу связи, будто кто-то разорвал тонкую нить между сердцами.

Он перестал смотреть на меня так, как смотрел раньше. Там, где была братская тишина — стала ненависть. Глухая. Тяжёлая. Настоящая.

Теперь, когда ты выбираешь его — выбираешь, каким он стал после этого.

Вариант первый: шторм.

Л`ианор держит злость как другие держат меч — без сомнений и без остановок.
Он не прощает.
Он не забывает.
Он не переводит удары в слова.

Он может ударить меня, если мы столкнёмся в коридоре.
Он может броситься на двор, на наставников, на врагов — без предупреждения.
Он может быть тем, кого боятся больше, чем демонов за Внешним лесом.
Он может сорваться в любой момент, потому что любовь умерла в нём вместе с той девицей.

Это Л`ианор, который не верит в свет, но горит сам — от боли.

Вариант второй: свет.

Он сохранил её. Внутри. В памяти. В каждом жесте, где есть нежность.
Он не мстит — потому что мстить значит признать, что он стал таким, как все.
Он смотрит на мир глазами воина, который боится не смерти — а того, что перестанет быть добрым.

Этот Л`ианор — тише, опаснее, сложнее.
Свет, спрятанный в панцирь.

Оба варианта верны.
Оба — мои.

ОТНОШЕНИЯ И ПЛАНЫ НА ИГРУ:
Есть вещи, которые невозможно не играть, когда сталкиваются два брата, связанные кровью, магией и давним, плохо зажившим предательством. Это не история о двух принцах, которые мирно спорят о наследовании. Это история о том, как даже лес знает: если один из нас поднимет руку, континент содрогнётся.

Итак.

1. Война с Неблагим двором

Она неизбежна. Уже просто потому, что И`ньяру — я — слишком внимательно слушаю шёпоты рощ, слишком ясно вижу надлом в равновесии. Мне нужна сила. Мне нужна власть. И новый порядок.

Неблагий двор первым окажется под ударом. Не дипломатическим — магическим. Мы будем готовить почву, разрывать старые договоры, использовать тени как оружие.

Л`ианор может стать либо:

— мечом Благого двора,
— или мечом, который впервые в жизни поднимет руку не по приказу, а по выбору.

Выбор, к слову, будет болезненным.

2. Трон Благого двора: кому он вообще нужен?

Это не столько вопрос власти, сколько вопрос смысла.

Благой двор хочет Л`ианора. Он предсказуем. Удобен. Понятен. Его можно поставить на трон и знать: он не будет плести заговоры между вдохами.

Меня же двор хочет держать в стороне (хотя с удовольствием подпишет decreto о моей казни, если я дам им повод).

И я, И`ньяру, совершенно не собираюсь уступать.
Я вижу, как мир трещит. Я знаю, что Лес требует перемен. Король А`суа загнивает на троне. И я собираюсь положить его в вечный сон, где он наконец перестанет мешать росту нового порядка.

Л`ианору придётся определиться:

— Он хочет трон?
— Или он хочет меня?
— Или он хочет уничтожить нас обоих, чтобы мир, наконец, выдохнул?

В любом случае — мы столкнёмся. Лоб в лоб. Сила на ум. Сталь на магию. Любовь на ненависть.

3. Война с людьми — неминуемая, хрестоматийная, кровавая

Люди давно забыли, кому принадлежит лес. Они сожгли то, что было нашим. Они забрали нашу мать. Они не платили за это слишком долго.

Мы сыграем:

— восстановление магических рощ,
— возвращение древней магии, которая дымит от старости, но всё ещё помнит, как рушить города,
— появление армии мёртвых, поднятой некромантами,
— мобилизацию эльфийских войск,
— раскол внутри Благого двора, который увидит, что трон качается.

Я, безусловно, буду стремиться к абсолютной победе. И использую любые методы, которые считаю уместными.

Л`ианор… Вот тут самое интересное. В каком-то смысле, он — последний голос разума в мире, который просит крови. Или наоборот — последнее пламя, которое может сжечь всё к чертям из-за старой раны.

Ему придётся выбирать:

— остаться оружием короны,
— или стать оружием брата,
— или стать чем-то своим — третьей силой, которая не подчиняется никому.

4. Вражда братьев, которая переживёт даже смерть

Мы связаны клятвой. Это не просто кровное родство. Это магия, которая ненавидит свободу. Если один из нас умирает — второй идёт за ним. Если один страдает — второй глотает чужую боль, как глотают снег в голодный год.

И эта связь — яд в нашем конфликте. Она делает войну личной. Грязной. Неотвратимой.

Мы будем играть:

— попытки убить друг друга так, чтобы не умереть самим,
— попытки спасти друг друга так, чтобы не признаться в этом,
— сцены, где от ненависти перехватывает дыхание,
— сцены, где от любви хочется вырвать себе сердце,
— моменты, когда брат смотрит на брата так, как смотрят на того, кого невозможно ни простить, ни отпустить.

5. Вопрос, который станет центральным:

Нужен ли Л`ианору этот трон к чертям? Потому что если он захочет его — я буду тем, кто отнимет.
Если он не захочет — я буду тем, кто столкнёт его обратно на этот путь.
Если он решит, что трон должен исчезнуть — я, возможно, буду тем, кто согласится.

Всё зависит от того, каким станет Л`ианор:

— светом,
— штормом,
— или чем-то третьим, чему ещё нет названия.

КТО МОЖЕТ ВЗЯТЬ Л`ИАНОРА (и почему большинству лучше не пытаться)

Если ты читаешь это место, значит, ты либо достаточно глуп, чтобы сунуться в нашу семейную войну, либо достаточно храбр, чтобы подумать: «Да, я справлюсь с ролью принца, на чьих руках лежит вся грёбаная династия». В любом случае — я смотрю внимательно. Очень внимательно.

Л`ианор — не украшение к моим интригам и не фон для моих монологов. Он не «второй сын» и не «боец на подхвате». Он первая трещина во дворце, первый шаг к перевороту, первый удар меча в сторону нового мира. Чтобы взять его, тебе нужен не аватар, а позвоночник.

Мне нужен игрок, который умеет писать силу, а не её имитацию. Тот, кто понимает: Л`ианор — не милашка, не «добрый брат», не «травмированный зайчик». Он либо шторм, который гудит в кронах, либо тихий свет, который выживает назло всем, кто пытался его погасить. Вы должны решить, в каком ключе звучит ваша ярость.

Мне нужен человек, который умеет держать ритм: два-три поста в неделю, без истерик, исчезаний и драм в личке. Л`ианор — не роль, которую играют между делом; он не выдержит автора, который забыл о нём на две недели и вернулся «когда появилось вдохновение». Он требует постоянного дыхания, плотности, присутствия. Это роль, которую носят на плечах, а не в черновиках.

Я хочу видеть текст, в котором есть:
— истинная сила, не фэнтезийная;
— ярость, которая дрожит под кожей;
— мягкость, которая режет глубже, чем меч;
— и умение слышать тишину между строками — потому что Л`ианор говорит прежде движениями, а потом словами.

Мне нужен игрок, который способен выдержать тяжёлые сцены: предательство, жестокость, любовь, которая ломает, вмешательство в прошлое, кровь, магию, ритуалы, войны, падения, внутренний надлом. Кто способен смотреть на И`ньяру не как на врага и не как на кумира, а как на брата, с которым вместе можно либо построить новый мир, либо поджечь старый на корню.

Если ты пишешь раз в месяц — не подходи.
Если ты хочешь «попробовать» — уходи.
Если тебе нужна лёгкая роль — игнорируй.

Но если ты готов взять в руки судьбу народов, если тебя привлекает тяжесть имени, ответственности и трагедии; если ты хочешь стать тем, кто может остановить меня или — что куда интереснее — пойти рядом,
тогда попробуй.

Я увижу, если ты подойдёшь.
Я увижу, если ты соврёшь.
Я увижу, если ты сможешь держать темп.

Л`ианор ждёт.
Но он не прощает слабости.

САЙМОН, 18 лет
НОСИТЕЛЬ БЕЛОЙ СТРЕЛЫ

Thomas Brodie-Sangster

Иногда у господина нет той свободы, которая дарована самому презренному рабу

РАСА: полуэльф
МАГИЯ: на твой выбор
РОД ЗАНЯТИЙ: некогда пекарь, мальчик-служка при дворе Его Величества кайзера Фрайбурга, теперь бродяга и гость при Благом Дворе

ИСТОРИЯ ПЕРСОНАЖА:
Ты никогда не знал своих родителей. И, откровенно говоря, мир тоже не проявлял особого интереса к тому, чтобы прояснить этот вопрос. Прислуга при дворцовой кухне — люди прямые и склонные к богатому воображению — объяснила всё довольно лаконично: твой отец якобы однажды принес тебя, завернутого в грязное тряпьё, оставил у заднего входа и исчез так быстро, будто боялся, что кто-то успеет передумать и вернуть ребёнка обратно. Мать же, по их словам, была либо неизвестной шлюхой, либо уже давно мёртвой от сифилиса или какой-нибудь иной человеческой болезни, которыми смертные так щедро обмениваются между собой.

Не сказать, что на кухне тебе были рады. Ещё один голодный рот — сомнительное приобретение для людей, чья жизнь и без того вращается вокруг мешков с мукой и бесконечной ругани главного повара. Однако тебя почему-то не выгнали. Возможно, потому что в этом мире даже самый ненужный ребёнок со временем превращается в рабочие руки, а рабочие руки — это почти валюта.

Ты рос примерно так, как растёт сорная трава между камнями: без особой заботы, без намерения со стороны окружающих сделать из тебя что-то приличное. Воспитывали тебя все понемногу, и в основном это воспитание сводилось к тому, что каждый, у кого хватало времени дотянуться до палки, считал своим долгом объяснить тебе основы дисциплины.

Когда ты стал достаточно высоким, чтобы дотянуться до стола, тебе нашли занятие — подмастерье на кухне. Сомневаюсь, что эта карьера соответствовала тем героическим фантазиям, которыми ты развлекал себя в детстве. В твоих мечтах, насколько я понимаю, были рыцарские турниры, дороги, покрытые пылью, схватки с чудовищами и драконами. Реальность же оказалась куда более приземлённой: тесто под ногтями, ночные дежурства у печи и бесконечный страх уснуть раньше времени, потому что если огонь погаснет, главный пекарь наутро объяснит тебе цену такой оплошности весьма наглядно.

Впрочем, выбор у тебя был невелик. За эту работу тебе разрешали оставаться в замке и есть вместе со всеми. Для сироты это почти роскошь.

Друг у тебя всё-таки появился — помощник конюха, мальчишка примерно твоего возраста. Вы часто сбегали за стены, вооружались длинными жердями и до синяков и крови изображали из себя великих воинов, фехтуя так, будто вокруг вас собрались толпы восторженных зрителей. Судя по всему, это было единственное время, когда жизнь казалась тебе хоть немного похожей на ту, о которой ты мечтал.

А вот наставник у тебя появился совершенно неожиданно. Один из придворных целителей — человек, которого никто не заподозрил бы в сентиментальности, — вдруг решил, что сироту при кухне можно научить хотя бы читать. Почему он это сделал, мне неизвестно. Возможно, он просто был одним из тех редких людей, кто считает, что знания не должны пропадать зря.

У него ты учился грамоте и наукам. Учение давалось тебе тяжело — настолько тяжело, что иногда казалось, будто каждая буква сопротивляется изо всех сил, прежде чем согласиться остаться у тебя в голове. Тем не менее ты освоил несколько полезных хитростей и даже научился писать собственное имя. Для человека твоего происхождения это уже достижение.

Беззаботная часть твоей жизни закончилась неожиданно быстро.

Тебе шёл шестнадцатый год, когда целителя внезапно обвинили в предательстве и отправили на плаху. Случилось это в тот самый момент, когда ты лениво бездельничал в его покоях, совершенно не подозревая, что стал частью чьей-то большой политической игры. Тебя, разумеется, тоже решили схватить — в качестве возможного сообщника. Мир придворных интриг вообще не склонен к тонкостям.

Твой наставник, однако, успел сделать единственное доброе дело, которое ещё оставалось в его распоряжении: он помог тебе бежать.

Ты так и не понял, в чём именно заключалась его вина. Для тебя он был единственным человеком, который когда-либо относился к тебе по-человечески, а сложные схемы дворцовых заговоров слишком редко объясняют кухонным мальчишкам. Поэтому ты сделал то, что делают люди в твоём положении: побежал.

Сначала просто прочь от замка.
Потом — прочь от прошлого.

А затем тебе пришла в голову мысль, которая показалась почти разумной: если ты не знаешь, кто ты, значит стоит попытаться найти тех, кто тебя породил. Родители ведь у тебя всё-таки были. Где-то.

Так начались твои странствия. Долгие, не особенно славные и щедро приправленные неприятностями. Иногда ты задерживался в трактирах или на постоялых дворах, работая посудомойкой или мальчиком на побегушках. Но судьба — если уж она решила заняться человеком вроде тебя — обычно делает это без особой нежности.

И вот однажды, когда ты уже успел привыкнуть к тому, что мир регулярно бьёт тебя по голове, произошло событие, которое я до сих пор считаю весьма показательной иллюстрацией человеческой удачи.

Ты встретил эльфа.

Не просто эльфа — эльфийского принца.
Который, к величайшему сожалению для его достоинства, угодил в охотничий капкан.

Ты освободил его.

Я бы сказал, что на этом месте в хороших историях обычно звучит благодарность, звон золота или хотя бы вежливое «спасибо». Но, как ты уже, наверное, заметил, судьба не склонна придерживаться литературных правил.

Вместо этого мимо твоего уха просвистела стрела.

Эльф исчез в лесу так быстро, будто боялся, что ты передумаешь его спасать.

А стрелу ты оставил себе.

Она была красивой — выточенной из странного белого дерева с голубоватым оперением. Такие вещи редко валяются в лесу просто так.

Милый Саймон. Если бы ты тогда знал, какую ценность держишь в руках, ты бы, возможно, не позволил тому эльфу сбежать так легко.

Но ты этого не знал.

Ты просто пошёл дальше.

Пока однажды не вышел к опушке леса.

И тут, к твоему удивлению, история со стрелами повторилась. Только на этот раз их было больше, и все они были направлены прямо на тебя.

Ты, как человек благоразумный, поднял руки и осторожно кашлянул.

— Извините… — сказал ты, демонстрируя ту самую белую стрелу. — Вы не подскажете, что это такое? Один из ваших отдал мне её.

Эльфы опустили луки, как только увидели белое оперение.

И с этого момента, Саймон, твоя жизнь — в очередной раз — резко изменилась.

ОТНОШЕНИЯ И ПЛАНЫ НА ИГРУ:
А теперь, как в старой песне, которую, уверяю тебя, при дворах поют исключительно в подпитии: «Скажу я: господин… забыл, как звать, неважно, всё для тебя вокруг. И любой заказ твой исполню в миг — я твой самый наилучший друг!»

Звучит трогательно, правда? Почти до слёз.

Вот только в нашем случае всё происходит немного иначе.

Мы, разумеется, подружимся, мой дорогой Саймон. Иначе и быть не может. Судьба уже сделала за нас половину работы: никому не нужный сирота, кухонный бездельник, мальчишка, которого жизнь до сих пор пинала так регулярно, что ты уже начал считать это нормой, внезапно вытянул главный билет своей жизни. Тот самый — знаешь, вроде пропуска на фабрику Вилли Вонки, волшебной лампы, собачьего билета, называй как хочешь.

Ты спас мне жизнь.

И теперь, печёночка моя, я вынужден — подчёркиваю, вынужден — отплатить тебе за это так щедро, что у тебя начнёт кружиться голова.

Начнём, пожалуй, с простого: та история, которой тебя кормили на кухне, о неизвестной шлюхе-матери и отце, который бросил младенца у задней двери, — это, как и большинство кухонных легенд, полуправда, а значит почти ложь. Твоя мать была вовсе не шлюхой. Она была эльфийкой — редкой, надо признать, глупой эльфийкой, которой почему-то пришло в голову проникнуться симпатией к простому смертному.

Так уж вышло, пекарёк, что результатом этой романтической ошибки стал ты.

И вместе с этой новостью тебе придётся принять ещё одну: в твоих жилах течёт не только человеческая кровь. А значит, где-то глубоко под слоем муки, копоти и кухонных побоев дремлет кое-что гораздо интереснее — магия.

Поверь мне, я обязательно найду ей применение.

Особенно в той небольшой войне, которую мы собираемся устроить в ближайшем будущем.

Впрочем, не переживай раньше времени. Эта история, в конце концов, не про великих героев и не про древние династии. Это история про одного простачка, которому неожиданно улыбнулась удача — настолько широко, что он даже не сразу понял, что его только что втянули в игру, где ставки немного выше, чем мешок муки и ночная смена у печи.

Ты пройдёшь длинный путь, Саймон. От кухонного недотёпы, который едва может написать своё имя, до человека, в руках которого окажется сила, способная менять судьбы. Я, разумеется, помогу — у меня, знаешь ли, талант делать из босяков кого-то более полезного.

Но у каждой сказки есть неприятный поворот.

Рано или поздно ты поймёшь одну вещь: те самые эльфы, которыми ты сейчас восхищаешься, на которых смотришь почти с благоговением, умеют улыбаться очень красиво… даже тогда, когда обсуждают, как именно пустят под нож половину человечества.

И тогда тебе придётся решить, пекарёк:

— останешься ли ты рядом со мной, помогая моему народу вернуть то, что он считает своим,
— или встанешь против нас — рядом с теми людьми, которые вырастили тебя, кормили объедками и всю жизнь смотрели на тебя так, будто ты мусор у кухонной двери.

Выбор, разумеется, за тобой.

Что до остального — внешность можешь менять, детали биографии тоже не высечены в камне. Главное, чтобы ты приходил играть, а не пропадал где-то в муке и тесте.

Пиши один-два поста в неделю — больше, конечно, только приветствуется.

И, кто знает, Саймон… может быть, нам действительно удастся сделать из одного кухонного оборванца кого-нибудь поинтереснее.

Например, человека, который однажды окажется в центре войны, о которой ему пока даже страшно подумать.