Некогда инфантой Сандавал была дама, сидевшая сейчас рядом с ним. Принц не мог отвязаться от этой мысли, рассматривая горделивые черты своей бабки, носившие отпечаток решительности, умеющей ждать. Она смотрела на мир, на столицу, на двор, на сыновей и племянников с безграничным терпением. Юные, импульсивные, спешащие жить – они потрепали некогда молодой и прекрасной инфанте много нервов, сделав ее женщиной из самого нежного бархата с самой крепкой адамантовой сердцевиной, которой Лоран сейчас бесстыдно любовался.

— Мой мальчик, — смуглые пальцы в гессенских сапфирах мягко, но властно погрузились в белые волосы. Она заменила ему мать. Не отвернулась, когда Стоунгейт выплюнул его израненным. Она вырастила младшего принца, сделав его мужчиной настолько, насколько Господь ему отсыпал этого дара. Он рос ее маленьким восторженным пажом, а после ее псом, наученным носить уток и загонять оленей – ее рыцарем мечей. И однажды, если мальчишка будет послушен, если ее мудрость не пройдет мимо его ушей, она сделает его королем. Они оба это знали, а потому никогда не говорили об этом.

Лоран был ее идеальным Каспаром. Младшим сыном – магом, которого не приходилось прятать, за которого не приходилось опасаться ежеминутно, которым можно было открыто гордиться. Вспыльчивый, неразумный, замкнутый и уязвимо гордый, он был понятен, прозрачен для не, как хрусталь. И благодарен ей за то, что она принимает его со всей его колкой, льдистой, порочной ранимостью.

Ему с детства было позволено играть у ее ног, и принц легко пользовался этим, устраиваясь на медвежьей шкуре напротив плюющего искрами камина. Опирался плечами на подлокотник ее кресла год за годом. Возраст не изменил этой привычки. Только теперь он смаковал свое вино, иногда запрокидывая голову, чтобы снизу-вверх поймать взглядом ее лицо. Вдовствующая Августа Мария фон Гессен, инфанта Сандавал, раскладывала пасьянс и говорила с ним негромко и неспешно. Так каждое ее слово становилось ценным.

— Будь добр с кузиной. В первые дни… в первые месяцы ей будет непросто.

Проскользнувшая по лицу тень выдала воспоминание.

— Мне легко положиться на Людовика. Он будет ласковым мужем. Но ты станешь тем, кто навсегда запомнится ей, как лицо Айзена, взгляд, руки и сердце севера. Я запомнила герцога Сконне. Тогда мне казалось, — свет улыбки коснулся губ, и Лоран понял больше, чем желал узнать. О фаворитах своей бабки он слышал, но подробности не жаловал. Однако кто-то позволил ей выстоять и буйный нрав и помешательство кайзера Бьерна, и вечный страх за сына, и эльфийское паломничество второго... И эта крошечная девчонка, которая ему встретится на границе, еще капризная, еще наивная, еще не огранённый гессенский сапфир, тоже выстоит. Рядом с кем-то. С Луи?

— … в первый миг я думала, что он и есть мой принц. А потом он представился, — бархатные обертоны налились теплом: она снова была юна и полна надежд, — и я была разочарована.

Но быть моим принцем он не перестал. Этого Мария не сказала, но они оба услышали. Ничего августа не говорила просто так и ничего не делала без умысла. Это Лоран усвоил с самого раннего детства, и не посмел задаваться вопросом, хороша ли собой инфанта.

— Будь добр. Но внимателен.
Но.