О том, что отец в ярости, она знала по тишине, по резким движениям, торопливым шагам охраны и секретарей, приносящих донесения и уносящих приказы, по коротким его, тяжелым взглядам, отмечающим ее присутствие, словно точку на карте «в этот момент времени Мадален все еще жива и в безопасности». За ужином, вернувшись из дворца, отец лишь коротко отмечал, что идет следствие. Но за ней не пришли, а Клермон ни о чем дочь не спрашивал. Либо понял, что случилось, либо не подозревал. Как бы то ни было, он уже решил, что его дочь не станет служить корпусу, и придерживался этого решения. Если что-то он и сообщил главе, это осталось для Мадален тайной. Однако напряжение превратило дом в грозовую тучу, то и дело норовившую прострелить молнией.
Впрочем, у доньи Клермон возникли утешительные и удивительно бытовые заботы хозяйки виллы – ремонт парадного входа и бальной залы и спасение сада, которыми она занимала вместе с амой (хозяйкой ключей), донной Флорес, дородной и решительной женщиной, которую отец сносил с трудом, но вынужден был уважать за необыкновенное рвение, ту строгость, в которой она держала слуг, и то почтение, которое оказывала хозяину. Всякому делалось очевидно, что служить в этом доме, для донны Флорес – честь.

Вилла канцлера, странный двухэтажный дом в центре города, купленный им к рождению детей и перестроенный на современный манер с портиками и барельефами, с нарядным маленьким садом в объятиях кованой решетки и уютным фонтаном во внутреннем дворике, встретила гостя мостками для рабочих, паутиной облепившими стены, и их веселым говором. В саду работали энергичные, чернявые мастера, пилившие деревья, подвязывающие ветви и аккуратно подрезающие кусты. Пара молодых веселых садовников с любопытством рассматривали юную донну с ее тучной и суровой спутницей, возникших из-за угла дома.

Мадален заметила гостя, когда он спускался по лестнице, не обнаружив ее отсутствие в комнатах.

- Позвольте мне поговорить с молодым домом Медина, - обернулась к хозяйке ключей прежде, чем отозваться на приветствие гостя. Старуха недовольно поджала губы, но осталась рядом. Звать дуэнью было некогда.
- Добрый день, Рикардо, - лицо Мадален согрелось ласковой улыбкой, она опустилась в реверансе и только после вернула взгляд собеседнику.
- Рада видеть тебя в добром здравии.

Еще раз обернувшись на аму, она чуть ускорила шаг, оставляя той шанс отстать и позволить им поговорить без лишних ушей. Нынче был день казни, и по понурому, растерянному виду своего давнего знакомца Мадален уже поняла, что тот был на дворцовой площади.

- Все хорошо. Как видишь, дом скоро будет нарядным, как прежде. Даже виноград привезли, чтобы закрепить на стене. Надеюсь, он приживется. Весна – удачное время для садовых работ.

И лишь когда расстояние между ними и следующей за ними женщиной сделалось достаточным, вернулась к разговору.

- Не стоит благодарности. Мы столько раз упражнялись, чтобы быть готовыми. Это был моей единственный шанс, узнать, ради чего нас учили на самом деле.

Слишком опасный, слишком сомнительный вопрос о том, где в тот момент был его брат, Мадален решила не поднимать. Не стоит вмешиваться в дела чужой семьи. Ласковая улыбка, согревающая лицо, не мешала взгляду оставаться внимательным и зрячим.

- Если хочешь, зайдем в дом. Я велю согреть тебе вина, - а потом довавила, прикинув время казни и нынешний час. -  Ты не голоден?

Весна еще не вступила в свои права окончательно, и с моря тек через город холодный,  холеный близ, морозя кончики пальцев. Мадален потянулась к спутнику и произнесла доверительным шепотом:

- Если ты был сегодня на площади, я хотела бы знать, кого в итоге сочли виновными. Мне трудно простить нападение на мою семью в моем доме. А отец ничего не рассказывает, не желает об этом говорить.

Должно быть, дон канцлер полагал все случившее собственной оплошностью и недосмотром, а потому вина не давала ему покоя.