Месса была долгой, и спасала ее только музыка. Прикрыв глаза, изрядно уставший за последние дни кастильский канцлер слушал, как поднимаются в небо гулкое, утробное пение органа, отзываясь в теле облегчением и трепетом.  Но если глаза открыть…

Его Святейшество говорил о гневе Божием, сияя воспаленными очами и воздевая украшенные перстнями руки над послушной толпой в жесте могущественного покровительства, к которому привык и который не оставлял его даже теперь, когда церковный трон под ним сделался шатким.

Те, кто не был послушен, сегодня в храм не пришли. Те, кто пошатнулся в вере, остались на ступенях и в лабиринтах улиц Альтамиры. Впервые Антуан видел, как рушатся на юге столпы веры, сваи здешнего общества. Если братоубийственная война полыхала в этом городе еще год назад, а в этой стране и того чаще ходил брат на брат, род на род, городишко на городишко, и драка за правого сюзерена не была чем-то новым, то нынешняя драка за верного бога – стала. Драка за веру и обрядность в великий пост была тем более огорчительна.

Архиепископ в эти дни тоже не спал. Белки его глаз пронизывали темные сосуды, щеки запали. Брит он был усилиями помощников своего дома и одет с особенным тщанием: алые мантия и митра символизировали для прихожан ту войну, на которую вышла в эти дни церковь.

Антуан не мог определенно сказать, зачем пришел сюда сегодня и во что верил сам. Не было бы честнее слушать сейчас уличных проповедников? Но статус обязывал его находиться в храме, где витражи, роняли на головы прихожан мозаику цветных осколков тусклого зимнего цвета. Что в эти  дни угодно Господу? Пути его неисповедимы, и если он привел некромантов в Альтамиру, а после привел в Альтамиру факельщиков, быть может, те лишь исполняют его замысел.

Архиепископ спустился с кафедры и под торжественное и отчего-то сегодня особенно тягостное пение хоров и вышел на ступени храма, люди потянулись за ним, поднимаясь со своих скамей. Потянулся и Клермон. С каких пор проповедь выходит на центральную площадь без крестного хода?

- Кто это идёт от Эдема, в червлёных ризах, - голос архиепископа грохотал под сводом храма, а после нырнул в двери и утек к пасмурному южному небу над ступенями, -  столь величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей? «Я — изрекающий правду, сильный, чтобы спасать». Отчего же одеяние Твоё красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле?
Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моём и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал всё одеяние Своё; ибо день мщения — в сердце Моём, и год Моих искупленных настал.
Я смотрел, и не было помощника; дивился, что не было поддерживающего; но помогла Мне мышца Моя, и ярость Моя — она поддержала Меня: и попрал Я народы во гневе Моём, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их».

Лишь оказавшись за спиной Его Святейшества на ступенях в числе других растерянных прихожан, Клермон осознал, что площадь тоже полна народа, и в толпе этой средь бела дня горят факела.