Magic: the Renaissance |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Magic: the Renaissance » 1563 г. и другие вехи » [1562] цена чешуи
Те, кто поют баллады о драконах, первыми снимут с них шкуру. Тебе придётся выбрать — быть легендой. Или трофеем.
Север, земли недалеко от Эльвендора/зима 1562
И`ньяру & Адалин & Аспитис
Один вечер. Один трактир. Пара чужаков, которые знают друг о друге слишком мало. И слишком много о тех, кто сидит рядом. Пока одни пьют за удачную охоту, другие — начинают выбирать сторону.
Отредактировано Inyaru (2025-06-14 00:05:14)
Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.
Он скользнул взглядом по девке — влажное, красное, смятое лицо. Узнал её краем сознания, но не настолько, чтобы тратить усилия на память. Смертные похожи друг на друга, как щепки в костре: плачут одинаково, горят одинаково.
Выше — мужчина. Этот уже стоил внимания. Охотник. Пьяный трепач. Тварь, что хохотала, пока рассказывала, как сбивала драконят с камней и ломала им крылья. По такой шее не сталь плачет — сталь поёт.
И`ньяру почувствовал, как Адалин замирает. Не в сомнении — драконы не сомневаются. В выборе. В удовольствии выбора: сжечь их вместе или одному дать шанс поорать чуть дольше.
Он не мешал ей. Только перенёс вес, когда она хищно опустилась на землю. Высота была приличной. Он прыгнул вниз — удар прошёл по ногам грубым, мурашливым гулом. Приятным. Телесным. Напоминающим: он всё ещё жив, пока вокруг умирают.
Похлопал Адалин по шее — жест больше собственнический, чем ласковый — и отошёл в сторону. Там, где жар действительно жёг кожу. Дом трещал, оседая на глазах. Дым лизал воздух, как зверь.
Девчонка хлюпала, молила о пощаде. Металась, как застрявшая крыса: ближе к охотнику — нож у горла; ближе к драконице — пасть, в которой можно исчезнуть без остатка. И`ньяру наблюдал, как за спектаклем. И понял: ему нравится.
Он знал этот страх. Настоящий, животный. Первый раз, когда драконица раскрыла пасть перед ним, у него внутри что-то оборвалось, и вовсе не из-за гордости. Это был честный ужас — тот, что срезает с существа весь налёт цивилизации.
И его пугало не то, что Гарр’Афилада могла убить. А то, что он хотел быть тем, кого она пощадит.
Он посмотрел на охотника. На его дрожащую руку. На нож, который уже режет кожу девчонки, но руки держать не может. Смелость, которой он так бахвалился, растеклась по штанам тёплой мочой. Запах был явным — мерзким, человеческим.
И вот здесь И`ньяру захотел заговорить. Низко, тихо, почти ласково — так, как разговаривают с умирающими: «Ну что, дружок. Помнишь, как ты смеялся? Помнишь, как кричал, что с удовольствием вырвешь сердце каждой крылатой твари? Где же твоя удаль теперь? Где песни, где храбрость? Ты трясёшься, как гнилая ветка. Ты воин? Ты всегда был мусором.»
Он мог произнести это вслух. Мог плюнуть ему в лицо правдой, которая будет резать больнее огня.
Но промолчал. Потому что, в отличие от людей, он выбирал моменты. Ему не нужно было слов, когда справа дышала смерть, а слева — её принц.
И`ньяру стоял в огне, позволяя жару касаться лица, впитывая запах копоти, крови и человеческого страха. Мир сжимался до этого круга света, этой девчонки, этого охотника. Он знал, чем всё закончится. Для них — смертью. Для него — удовольствием. Для Адалин — правдой о том, кем она теперь станет.
Потому что в этот миг она принадлежала не людям. И даже не себе.
Она принадлежала войне.
И`ньяру не стал тратить на них ни слова. Он просто отошёл в сторону, туда, где огонь работал лучше любой музыки. Жар облизывал кожу, касался волос, как будто проверяя: ещё жив или пора забирать? Пепел лип к щекам, таял на губах.
Из переулка вывалились две женщины — визгливые, полуголые, пахнущие потом, дымом и страхом. Бордельные птицы, которых вынесло из гнезда взрывом огня.
У первой почти не осталось волос — чёрные обожжённые клочья прилипли к обугленной коже черепа. Ресницы и брови сгорели дочиста, глаза выглядели огромными и мокрыми, как у зверя. Вторая судорожно держалась за живот — сквозь порванную ткань платья растекалось тёмное, густое пятно крови. Достаточно взглянуть, чтобы понять: она уже наполовину мёртвая.
Они обе застыли, увидев его. Белые волосы. Чёрная одежда. Холодная кожа. Тень дракона за спиной.
Смерть в облике мужчины.
— Господин… — первая всё же рискнула шагнуть вперёд. Голос дрожал, ломался. — Господин, прошу… помогите…
Глупость. Но отчаяние делает людей идиотами.
Вторая поняла быстрее: ужас и отвращение полоснули по её лицу так явно, что не нужно было даже читать мысли. Она знала, кто он. Что он. Чего он стоит.
Она схватила подругу за руку, дёрнула:
— Идём, Марта! Вставай! Если жить хочешь — иди!
Марта споткнулась, оглянулась, словно надеясь всё ещё выпросить чудо у того, кто чудес не делает. И`ньяру смотрел прямо на неё — спокойно, ровно, как смотрят на горящую свечу, которая всё равно скоро погаснет.
Он не испытывал ни жалости, ни отвращения. Их жизни не значили ровным счётом ничего. Выживут — хорошо. Сдохнут за ближайшим углом — тоже хорошо. Это не его счёт. Он не собирался вмешиваться в то, что огонь делает лучше него.
Он просто развернулся. Пошёл обратно — туда, где ждал его настоящий мир: кровь, пламя, драконица. За спиной две женщины ускорили шаг. Грязь хлюпала под их босыми ногами. Чей-то зубчатый крик сорвался в дыму. Запах гари густел, как сироп.
И в этот момент с неба пошёл снег. Чистый. Холодный. Нежный. Снежинки кружились в воздухе, падали на пылающий город — и исчезали, не успев коснуться земли. Сгорали мгновенно. Как люди. Как города. Как всё, что считает себя вечным.
И`ньяру поднял голову, посмотрел на это странное чудо — и усмехнулся уголком рта. В мире, который должен быть сожжён, даже снег не смеет дойти до земли.
Адалин ждала там, где он её и оставил. Чёрная громада среди огня, дым стелился по её крыльям, как по обломкам рухнувшей башни. Она держала охотника и девчонку под собой, как два ненужных камня, которые можно раздавить одним движением лапы.
Прекрасная. Ужасная. Только его.
Он подошёл ближе. Чувствовал её боль кожей, как чувствуют накал железа до того, как касаются. Не боль от разрушенного города — ту она глотала, как горячий воздух. Не боль от человеческой смерти — это вообще не для неё.
Нет. В ней дрожало другое. Осознание. Расплата за то, что она когда-то попыталась стать «меньше» — человеком, женщиной, обслуживающей их жалкие правила. Попыталась влезть в чужую кожу. Попыталась спрятаться.
Теперь это закончилось.
Её мир рушился прямо под лапами. И виноват был не он. Виноваты были люди, которые вынуждали драконов прятать клыки, сминать крылья, убивать своё собственное величие.
Он подступил ближе, почти вплотную. Пламя облизало ему щёку — горячее, как поцелуй. Сажа осела на шее. Снег таял на плечах, оставляя влажные следы, будто ожоги.
И`ньяру смотрел на неё долго — на рычание, на сжатые крылья, на то, как напряжённо дрожит её грудная клетка, будто она удерживает внутри крик.
И впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то похожее на сожаление. Не человеческое. Не мягкое. А тяжелое, как камень. Он хотел ей мира. Настоящего. Того, где драконье имя не нужно прятать. Где никто не считает их тварями, которыми можно торговать, охотиться, любоваться на ярмарках, как на редких зверей.
Мира, где Адалин могла бы летать, где захотела. Где её хвост не станет трофеем. Где её чешую не будут снимать по пластине. Где она когда-нибудь сможет согреть собственное гнездо, вырастить маленького, орущего драконёнка — и не бояться, что однажды его шкуру выставят в трактире над барной стойкой.
Мира, где она свободна. Где она не прячет силы. Где она не оглядывается на тени.
Но этого мира нет. И не будет. Пока существует тот, что горит сейчас.
И`ньяру положил руку на её тёплую, отсвечивающую углем шею. Пальцы погрузились между пластинами чешуи, чувствуя вибрацию ярости, которая рвалась наружу.
— Этот мир не подходит тебе, — тихо сказал он, и голос его был ровный, как сталь, которой поют перед боем. — Он никогда не будет твоим. Он будет любоваться твоей смертью, если ты дашь им шанс.
Она повернула к нему огромную голову. Глаза — два горящих угля. Полные вопроса. Полные боли. Полные того, что она даже себе не признавалась.
И`ньяру не улыбнулся. Просто продолжил — холодно, спокойно, правдиво:
— Если тебе суждено быть свободной… этот мир придётся сжечь до основания. Ты, — он провёл ладонью вдоль её шеи, — и я.
Пламя в руинах хрипло вздохнуло. Город треснул где-то в глубине, оседая. Девчонка тихо всхлипнула. Охотник задрожал. А И`ньяру, стоя напротив своей драконицы, понимал: они уже начали. Назад дороги нет.
Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.
Гарр’Афилада ударила хвостом по земле, окончательно разрушая несколько ближайших домишек, чтобы людям некуда было сбежать, а летящие от них искры не коснулись И`ньяру. Драконица почти у самой земли вытянула свою шею, мордой прикрывая эльфа от лишнего жара, который окружал остатки живых существ, жмущихся к друг другу и перебегающих с одного места на другое в поисках уцелевшего переулка, чтобы попытаться сбежать из горящего города. Гарр’Афилада вперилась взглядом только в одну пару, что визжала и молила о пощаде. Драконица глубоко втянула раскаленный воздух своими ноздрями. Она чуяла человеческий пот, горящую человеческую плоть, свежую человеческую мочу, человеческий страх. Хищница не прекращала пробовать на вкус эту вонь, их боль и ужас подпитывали ее же собственные, но она могла обуздать их, превратила в ярость и гнев.
В какой-то миг И`ньяру исчез из поля зрения дракона, но он не повернул головы в поисках эльфа. Гарр’Афилада знала, что он был недалеко, чуяла его. Через весь этот смрад, что бился в ноздри, четко ощущался один единственный аромат, что тянулся ниточкой, как дуновение свежего ветерка, когда кто-то приоткрыл совсем немного окно в жаркий душный день в затхлой комнате. Пахло свежей травой, какими-то горными цветами, названия которых драконица не знала, она была даже уверена, что если закроет глаза и сконцентрируется на аромате И`ньяру, то услышит, как журчит холодная речка, сбегающая с заснеженных вершин. Услышит даже посреди трещащих от огня бревен и тел.
Гарр’Афилада окружила, нависла над мужчиной, который продолжал стискивать в своих руках несчастную девушку. Она уже не кричала, лишь тряслась в рыданиях и что-то бормотала, а драконоборец цеплялся за ее тело, как малое дите за игрушку, уверенный, что она-то защитит от ночного кошмара – стоит только обхватить покрепче. Драконица не упивалась их страданиями, она не уподобиться им же. Просто остановит, оборвет их жизни, оставит метку на этой земле. Вернет свою территорию. Избавиться от вредителей. Разве люди печалились или устраивали ликования, изводя крыс со своих зерновых хранилищ? Она выжжет всех крыс.
Хищница ласково пророкотала на своем языке, когда почувствовала прикосновение к своей чешуе, а после услышала его негромкий голос. Он успокаивал. Гарр’Афилада оставила без внимания людей, повернула к эльфу свою рогатую голову, потянулась к нему осторожно, но ее губы дрожали, обнажая клыки. Рыдала ли она? Может быть, если она была в человеческом обличье, по ее щекам текли бы слезы. Ей никогда не забыть ту ненависть, что накрыла ее, когда услышала от драконоборцов их историю. Их нельзя забывать: ни историю, ни злобу. Но не устраивать представления, не сохранять ничего, чтобы что-то напоминало о них. Сжечь дома, растоптать черепа, пустить по ветру прах, чтобы, когда эти земли унаследует следующее поколение драконов, им нечего было бояться.
Гарр’Афилада резко повернулась к Нолту, к Леа. Она зарычала на них, обдав брызгами слюней и горячим воздухом. Драконьи крылья захрустели, кости стянулись, суставы сменили свое расположение. Тело уменьшалось, сжималось, чешуя исчезала, облик изменялся в привычный всем человеческий образ с мягкой кожей, измазанной в крови и пепле. Люди словно притихли, наблюдая за превращением. Охотник даже выпустил из рук то единственное, что думал его спасет. Рыжая девица свалилась на колени, ее била дрожь, а страх сковал мышц. Она могла только таращиться на возникшую перед ней Адалин и как рыба беззвучно шлепать губами. Адалин шагнула к ней, ровно настолько же двинулся назад Нолт. Темноволосая девушка опустилась на колени рядом с рыжей, мягко взяла за подбородок, вынуждая посмотреть ей в глаза. Адалин растянула губы в улыбке, но глядела на Леа, как на долгожданную добычу. Снисходительно. Почти с прощением. Глупышка Леа. Возможно, драконица дала бы ей шанс, ведь она подарила ей мимолетную радость, но она выбрала сторону Аксов… Женская рука Адалин в миг вытянулась, превращаясь в нечто абсурдное, уродливое, во что-то между драконьей лапой и человеческой кистью. Она лениво мазнула изогнутыми когтями, рассекая кожу. Леа даже не вскрикнула, не смогла. Темные борозды вытянулись вдоль ее горла, она схватилась за них ладонями, и сквозь пальцы полилась алая кровь. С характерными бульканьем, тело свалилось под ноги Адалин, но она больше не взглянула на трепыхающуюся девушку. Все внимание теперь занимал Нолт. Он, выбросив перед собой руку с ножом, с воплем бросился на Адалин. Ей не составило никакого труда увернуться, ударить когтями по животу, резануть по ребрам. Драконоборец потерял равновесие, но чудом удержался на ногах, прижал руку к животу. Он выронил нож, из его глотки вырвался крик, перешедший в стон. Человек был ошеломлен. Адалин бы тоже…изумилась, если бы ей пришлось перебирать собственные кишки в руках в жалких попытках запихнуть их обратно. Мужчина рухнул на колени, начал заваливаться набок. Адалин успела поймать его за воротник, замерев у того за спиной. Она поискала глаза И`ньяру. Он должен был увидеть ее и понять, что она отныне не будет прятаться по борделям, по эльфийским дворцам, что она… Повзрослела? Теперь ей недостаточно притвориться человека, чтобы выжить в этом мире.
Адалин опустила взгляд, без дрожи, без промедления когтистыми лапами подхватила Нолта за волосы и за нижнюю челюсть, пронзила плоть вместе с языком и с огромной силой дернула в противоположные стороны. Тело бесформенной кучей свалилось на собственные зубы, ошметки нижней части лица. Адалин переступила через них, вернула рукам прежний облик и приблизилась к И`ньяру. Она рывком притянула принца к себе за шею, прижалась в нечеловеческом поцелуе своими губами к его, едва не прокусив тонкие эльфийские губы своими зубами.
Он смотрел на происходящее спокойно. Почти мягко. Со стороны могло показаться — равнодушие. Но в этом спокойствии было что-то глубже, почти нежность. Потому что та, кого он видел сейчас, уже мало напоминала юную драконицу, что когда-то блестящими глазами разглядывала золотые монеты и дралась за них, как сорока за стекляшку.
Она росла. Быстро. Жестоко. Прямо у него на глазах. И`ньяру чувствовал странную гордость — тяжёлую, почти звериную. Не отцовскую, нет. Он был для неё не родителем. Скорее старшим хищником рядом. Тем, кто видел чуть дальше, кто прожил дольше, кто мог стоять рядом, когда она впервые училась брать своё.
Товарищ.
Равный.
Любимый.
И, возможно, совсем скоро — больше.
Рыжая девчонка из трактира лежала на земле, захлёбываясь кровью. Та самая, что ещё недавно смеялась, хлопала в ладони и тащила Адалин в пляс среди пьяных столов.
И`ньяру едва заметно двинул бровью. Он понимал. Драконица подарила ей лёгкую смерть. Сама девчонка, конечно, этого не поймёт. Люди редко понимают такие вещи. Но если бы не когти Адалин — её всё равно ждала бы смерть. Нож в темноте. Чужая ладонь на рту, пока другая рука рвёт платье. Болезнь. Чума. Проказа. Сифилис.
Мир смертных щедр на способы умирать. Адалин просто выбрала для неё самый быстрый.
Он даже подумал лениво: если за пределом жизни есть какие-то тёплые сады, куда души уходят отдыхать от этой грязи, девчонка, может быть, однажды поймёт. А если нет — что ж. Пусть её дух горит в зелёном огне сколько пожелает.
Драконица переступила через тело, как через сухую ветку на дороге. Охотник жил последние мгновения. Смерть больше не пугала её. Она не вызывала в ней ни жалости, ни любопытства. Она просто стала частью мира, который теперь лежал у её когтей. Жизни людей — тонкие, жалкие нити. Потяни — и они дрогнут. Потяни сильнее — оборвутся.
Она могла плести из них узоры. Или рвать.
И`ньяру поддержит её. Всегда.
Запах крови густел в воздухе. Сладкий, тяжёлый. Где-то вдалеке звенело оружие, кричали люди. Кто-то искал дракона. Кто-то пытался спасти тех, кого ещё можно вытащить из огня. Он не прислушивался. Если кто-то переживёт эту ночь — значит, умрёт позже. Вот и всё.
Она подошла к нему. Чёрные глаза блестели, как мокрый обсидиан. И`ньяру обнял её легко, будто это было самым естественным движением в мире. Принял её ярость, запах крови, жар тела. Губы дрогнули под её зубами — ещё человеческими, но уже опасными.
Он позволил ей вести. Недолго. Потом ответил — мягко, но уверенно, проводя языком по её губам, пробуя вкус крови и дыма. Не подчиняя её. Не властвуя. Просто принимая то, что между ними возникло.
Желание. Старое, почти забытое чувство. Но не то, что рождается из тела. А то, что приходит, когда перед тобой существо, равное тебе по силе. По жестокости. По праву жить в этом мире.
Его пальцы сжались чуть сильнее, притягивая её ближе. Губы снова нашли её губы — коротко, почти жадно. На языке остался вкус крови и дыма.
Но не здесь.
Он отстранился лишь на ширину дыхания, коснулся губами её виска и тихо сказал, почти шепотом:
— Летим отсюда.
Голос был низким, хриплым после огня.
— Здесь ты закончила.
И это было правдой.
Она опустилась на холме за пределами города. Перед тем как покинуть его окончательно, Гарр’Афилада сделала ещё один широкий круг над руинами. И`ньяру сидел между её крыльями и смотрел вниз, на то, что осталось от человеческого мира.
Пламя медленно пожирало дома. Крыши проваливались внутрь. Улицы светились красным. Теперь всё выглядело правильно. Красиво. Ему даже пришла короткая мысль: не хватает только соли, чтобы засыпать эту землю и закрыть её для людей навсегда. Но это был бы человеческий жест — мелочный, злой.
И`ньяру хотел другого. Здесь вырастет роща. Первая. От гор до самого моря однажды снова протянется Лес. Город догорит. А из пепла поднимется зелень.
Он попросил её опуститься на холме. Когда лапы Гарр’Афилады коснулись земли, принц легко спрыгнул вниз. Под ногами хрустел подмёрзший снег и пепел. Он сделал несколько шагов и остановился, глядя на пылающий горизонт. Жар был виден даже отсюда — как дыхание гигантского зверя.
Он не обернулся, когда услышал за спиной знакомый звук: кости перестраивались, чешуя исчезала, тело уменьшалось.
Он чувствовал её. Адалин подошла ближе. Какое-то время они стояли рядом молча. Слова в такие минуты были лишними. И`ньяру повернулся к ней. Его ладони поднялись к её лицу — медленно, почти осторожно. Он обхватил её щёки, заставляя поднять голову. Пальцы скользнули в её волосы, перепачканные пеплом.
Он улыбнулся. Не губами. Глазами. Тем редким теплом, которое давно уже не видел почти никто. Даже его собственный брат.
— Адалин.
Имя вышло низким, густым, почти рычащим.
И`ньяру поцеловал её снова. Теперь глубже. Ближе. Его ладонь скользнула по её шее, к затылку, удерживая её, пока язык осторожно касался её губ, зубов, медленно изучая, как будто впервые. Он положил её ладони себе на плечи.
Ткань одежды вдруг стала раздражать. Слишком грубая, слишком холодная между ними. Он почувствовал, как её пальцы сжимаются на его плечах. Ветер был холодным. Снег падал медленно и тихо. Но рядом с ней И`ньяру было тепло. Он стянул через голову тёмную тунику и бросил её в снег. Ткань упала рядом с пеплом и льдом. Холодный воздух сразу коснулся кожи, и по спине пробежали мурашки.
Но тепло её тела было ближе.
Принц притянул её к себе — медленно, почти лениво, позволяя её груди коснуться его груди, её дыханию смешаться с его. Он знал: её жар может быть слишком сильным. Её когти — слишком острыми. А он сейчас далеко от леса, далеко от магии, которая обычно защищала его. Но отступать не хотел. И не хотел делить этот момент с тенью деревьев или тишиной древних рощ.
Только так. Только здесь. На холодном холме, под падающим снегом, на фоне города, который ещё умирал в огне.
Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.
Она чуяла его, сейчас только его. Ее мысли больше не занимали люди, с которыми она только что жестоко расправилась. Они больше никому не причинят вреда, стоит подумать о других. Ох, если бы она могла облететь весь мир, добраться до самых вершин и глубин, спасти ни одну сотню драконьих жизней… Сейчас Адалин казалось, что она способна на многое. Но стоило спуститься с небес на землю, и она понимала, что пока она будет воевать с драконоборцами на юге, на севере продолжат погибать детеныши. Конечно, драконица могла надеяться встретить союзников и единомышленников среди своего вида, но когда она последний раз видела дракона, согласного просто сесть и побеседовать? Сейчас с Адалин был только И`ньяру, который был готов не только поддержать, но и поучаствовать в возвращении драконам территорий, с которых они были изгнаны прозябать на голых скалах посреди моря. Но начинать следовало с малого, эльф осторожно и верно готовил Адалин, которой не терпелось с головой броситься в бой. Он ясно дал понять, что ему необходима сила драконицы, чтобы завладеть сначала Лесом, а потом обрушить эльфийскую магию на мир людей.
Адалин впивалась ногтями в кожу под волосами И`ньяру, шумно втягивала его аромат, тянулась к нему всем своим существом. Она сожгла город для себя, для И`ньяру, всецело и бесповоротно приняла его сторону, его взгляды, его желания. Она не знала, как описать весь тот круговорот эмоций, от которого перехватывало дыхание. Адалин выбрала не свою стаю, не своего сородича, а этого мелкого заносчивого эльфийского принца, к чьим ногам была готова положить дворец его отца, а потом и вовсе весь Эльвендор. Да все, что пожелает.
Адалин не хотела останавливать то, что начала, поддавшись порыву, который знала. Именно он связывал ее с человеческим телом, которое она выбрала для своего почти постоянного пребывания рядом с И`ньяру. Обыкновенная похоть, однажды уже возникавшая между ними во время первой встречи. Адалин тяжело выдохнула в алеющие от ее ненасытного поцелуя губы эльфа и замерла, когда он прервался и, коснувшись ее виска, позвал покинуть горящий город, который совсем скоро превратится в пепелище. Драконица согласно кивнула, отведя взгляд с И`ньяру на свои грязные стопы, и попятилась, чтобы снова стать настоящей собой.
Дракон, разнесся остатки таверны, взлетел над городом, сделал круг, удостоверившись, что не осталось ни одного уцелевшего строения, и взмыл к небесам. Адалин поднялась выше черного смога, давая себе и своему всаднику возможность насладиться свежим воздухом. Она собиралась мчаться над облаками, потратив все свои силы, до самого Леса, но И`ньяру привлек ее внимание. Пришлось замедлиться и оглянуться, проследить за рукой и наконец с неохотой спуститься на указанный холм. Адалин уже привыкла, что эльф предпочитал не посвящать ее в свои планы, а раскрывать их в процессе его осуществления. Это единственная его…особенность, которая раздражала. И`ньяру словно считал Адалин в такие минуты несмышленым питомцем, которому бесполезно что-либо объяснять.
Драконица фыркнула и приземлилась на мерзлую траву, не задумываясь опустила свое плечо, по которому ее всадник скатился и спрыгнул на землю. Он оглянулся туда, где еще оранжево-красное зарево освещало горизонт. Адалин тоже оценила свою проделанную работу. Удивительно, но она до сих пор не испытывала сожаления. Хотя думала, что оно ее настигнет, когда кровь и пламя перестанут бурлить в ней. Видимо, она поступила все же верно. Даже если она привыкла к людям за короткий срок пребывания среди них в их шкуре, нашла их забавными и иногда любопытными, они не стали ей семьей, а она осталось монстром, чудовищем из их рассказов. Драконица пророкотала свои мысли, шевельнула крыльями и начала процесс преображения. Вернув себе женский облик, обнаженная, перемазанная в крови и пепле, Адалин шагнула и остановилась рядом с И`ньяру. Она не нарушила его созерцание остатков Лейдберга ни голосом, ни прикосновением.
Через некоторое время, когда Адалин начала едва подрагивать от холода, принц развернулся к ней и взял ее лицо в свои ладони. Драконица вопросительно взглянула на эльфа. Он странно глядел на нее. Она даже не могла вспомнить, видела ли когда-либо этот взгляд, обращенный на нее. Адалин бы предположила, что сейчас И`ньяру был… Почти счастлив? Он позвал ее, но не за собой, чтобы преподать очередной урок или открыть тайну. Он позвал к себе, чтобы разделить… Нет, чтобы объявить о своем выборе. И`ньяру целовал ее не так, как всегда. Это был не короткий поцелуй, оповещающий о прощании перед сном. Адалин ожидала, что он вот-вот снова отстраниться от нее, но почувствовала, как ее ладони легли на мужские плечи. Она инстинктивно сжала пальцами воротник его туники, привлекая к себе. Совсем скоро Адалин не за что было цепляться, чтобы удержать И`ньяру рядом с собой – он сбросил свои одежды прямо на землю. Адалин требовала его взгляда, искала ответа в синих глазах. Каково его следующее действие?
Драконица прижималась к эльфу, скользила ладонями по его плечам, обнимала за шею, ощущала, как реагировала его кожа на зимний воздух, и пыталась обогреть его. Она могла бы вести себя как шлюха, чтобы заполучить свою часть физического удовольствия и порадовать им же своего драгоценного И`ньяру, но он никогда этого не хотел. Ни разу не обмолвился об этом. Ни разу не овладел ею, как женщиной. Адалин давно уже не играла роль работницы борделя и не собиралась к ней возвращаться. Она, мать твою, дракон, а И`ньяру ее сокровище. И Адалин будет обращаться с ним соответствующе: согревать, беречь, стеречь.
Адалин поймала и прикусила И`ньяру за нижнюю губу, чуть грубовато прервав поцелуй. Отпустила, хищно сощурила глаза и, сморщив нос в оскале, произнесла:
- Если ты снова собрался играть со мной, И`ньяру Ивовый Прутик, клянусь, я откушу с каждой части твоего тела, что коснется меня.
— Я никогда не играл с тобой, Адалин-Гарр’Афилада.
Его голос был тихим. Почти мягким. Но в нём звучала такая уверенность, что всё вокруг — ветер, снег, догорающий город за холмом — вдруг потеряло значение.
И`ньяру смотрел на неё прямо. Не сверху. Не снизу. Ровно.
— Я бы не посмел оскорбить тебя так… по-человечески.
Он нашёл её запястья. Пальцы сомкнулись вокруг них чуть крепче, чем следовало — не больно, но так, что стало ясно: вырваться она могла бы только если бы сама этого захотела.
Как оковы. Как признание.
Внутри него медленно поднимался рокот желания. Тяжёлый, тёмный, почти звериный. И`ньяру на миг поймал себя на мысли, что не помнит, чувствовал ли когда-нибудь нечто подобное — даже в юности, когда только учился слушать собственное тело.
Он больше не говорил. Слова вдруг стали слишком мелкими для того, что происходило между ними.
Принц притянул её ближе и снова поцеловал — глубоко, медленно, почти жадно. Его язык скользнул в её рот, пробуя вкус её дыхания, пепла и крови. Он пил её, словно это был единственный воздух, который существовал в мире.
Кровь.
Дым.
Смерть.
Вот из чего была соткана эта ночь.
Его ладони скользнули по её спине. Пальцы медленно сжали мышцы, проводя по линии позвоночника, чувствуя под кожей скрытую силу крыльев. Ниже — к пояснице, к талии.
И`ньяру касался её так, будто заново узнавал.
Его ладони поднялись к её груди. Тёплая тяжесть идеально легла в его руки. Большие пальцы едва заметно провели по затвердевшим соскам — от холода, от ветра, от него.
Адалин была горячей. Живой. Опасной.
Принц провёл ладонями ниже — по плоскому животу, к бедрам, где кожа была мягче, чувствительнее. Он почувствовал, как её тело откликается на прикосновения, как дыхание становится глубже. Желание в нём стало почти болезненным. Он мог бы взять её прямо сейчас. Сразу.
Но И`ньяру никогда не спешил, когда дело касалось вещей, которые действительно имели значение. Он хотел чувствовать её. Понять. Запомнить.
На мгновение его коснулась странная, почти ревнивая мысль — кому ещё она позволяла касаться себя так, когда жила среди людей? Чьи руки скользили по этой коже? Чьи губы знали вкус её тела?
Эта мысль была настолько острой, что на мгновение потемнело в глазах.
Он отогнал её.
И медленно опустился перед ней на колени. Снег под ними хрустнул тихо. И`ньяру поднял взгляд — один раз, внимательно — на её лицо. Потом провёл губами по её животу, медленно, почти лениво. Дорожка поцелуев спустилась ниже.
Его ладони мягко легли на её бедра. Он слегка сжал их, словно прося её открыть себя ему — и Адалин подчинилась без слов.
Холодный воздух коснулся их кожи, но тепло её тела было сильнее.
И`ньяру склонился ближе. Его дыхание коснулось её так близко, что она невольно вздрогнула. Его губы и язык медленно, терпеливо исследовали её тело, словно он хотел запомнить каждую реакцию, каждое движение, каждый вздох. Он не спешил. Его прикосновения были мягкими, почти осторожными — и от этого ещё более мучительно точными.
Он чувствовал, как её пальцы сжимаются в его волосах. Как её тело постепенно начинает дрожать. Его язык — обычно острый, язвительный — теперь был медленным, внимательным, ласкающим. Он словно учился говорить на языке её удовольствия.
Снова. И снова. Пока напряжение в её теле не стало слишком сильным, чтобы удерживать его внутри.
И тогда И`ньяру почувствовал, как она содрогнулась у него в руках.
Он не отстранился сразу. Сначала задержался на ней дыханием, как зверь, который не отпускает добычу из пасти, даже когда уже насытился. Выдохнул ей в кожу, и этот выдох был тёплым, тяжёлым. Лбом упёрся в её живот, на секунду позволяя себе странную слабость: не мысль, не стратегию, не гордость — просто вес собственного тела и её присутствие над ним.
Её пальцы держали его. Не как верёвка держит запястья — как клятва держит горло. И`ньяру нашёл её руку, потянул к себе, уронил вместе с собой в снег и в брошенную одежду. Там, где холод был настоящим, но не имел права вмешиваться.
Он остался в рубашке и штанах, как в последней приличности, которую всё равно собирался выбросить. Пояс пошёл прочь одним движением — коротким, злым, нетерпеливым. И`ньяру помог ей опуститься ближе, медленно, мучительно, будто нарочно растягивая этот миг, чтобы она почувствовала: он не просит. Он принимает. Он выбирает.
Адалин была горячей. Слишком горячей для зимнего воздуха. Её бёдра раздвинулись под его ладонями, и он ощутил, как она дрожит не от холода. От него.
Когда их тела наконец совпали в движении, из груди И`ньяру вырвался звук, который он бы не позволил себе ни при дворе, ни в лесу, ни даже в бою. Глухой. Низкий. Почти звериный. Не красивый — честный. В нём не было слов, и слова действительно были не нужны. Люди обычно говорят слишком много, когда им страшно быть настоящими.
Его ладони легли на её бёдра, задавая ритм сначала осторожный — как примерка клинка к ладони. Потом уверенней. Быстрее. Плотнее. Он чувствовал её вес, её силу, её способность не ломаться, а отвечать.
И когда понял, что она удержит темп сама, его пальцы поднялись выше. По рёбрам — там, где дыхание становится глубже. По груди — сжатие чуть сильнее, чем следовало, почти наказание. Она ответила сразу: резким движением, коротким и властным. Он выдохнул сквозь зубы, не сердясь.
— Заслужил, — это он не сказал. Это он принял.
Холод и жар смешались так, что кожа покрывалась мурашками, а внутри всё горело. Её тёмные волосы рассыпались по телу, испачканному сажей и чужой кровью. Она была прекрасна не вопреки этому, а из-за этого. Как древнее чудовище, которое наконец перестало притворяться человеком.
И`ньяру смотрел на неё снизу вверх — и в этом взгляде не было поклонения. Было право.
Его Адалин.
Его драконица.
Его бедствие, которое он выбрал сам.
Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.
Вы здесь » Magic: the Renaissance » 1563 г. и другие вехи » [1562] цена чешуи
