И`ньяру Ивовая Ветвь
Принц Благого Двора

Gecha Petrovich

Когда снег идет
И белый ветер поет,
Одинокий волк погибает,
Но стая его живет.

ДАТА РОЖДЕНИЯ, ВОЗРАСТ: 762 г., 800 лет
РАСА: эльф
МАГИЯ: все возможности, которые дает эльфийская магия
РОД ЗАНЯТИЙ: младший принц
МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Эльвендор

РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ:
А`суа Белый Лис – отец, король Благого Двора
Амерасу – мать, королева Благого двора (мертва)
Л`ианор – старший брат, принц Благого двора

ИСТОРИЯ ПЕРСОНАЖА:

Все счастливые семьи одинаковы. Но, знаете, мне всегда казалось, что это говорят только те, кому в голову не пришло родиться в нашей.

Зима в тот год решила быть особенно изобретательной. Ветра дули так, будто соревновались между собой, кто первым выморозит очередного смертного бродягу. Именно тогда А`суа наконец произвёл на свет нас двоих — двойня, чудо природы, подарок богов или их же издёвка. Теперь, зная все детали, я склоняюсь к издёвке. Боги любят шутки, особенно такие, от которых потеют царские жрецы и дрожат колени у королей.

Сначала в руках лекаря оказался Л`ианор — кричащий, весь в крови, оглушающий своей присутствующей с рождения драматичностью. А потом позвали к другой колыбели, где я — тихий, мирный, сияющий как утренний лед на ветви — спал, будто мир вокруг меня не имел ни малейшего шанса испортить моё настроение.

Отец сказал своё традиционное: «Да будет так».
Эти три слова были его верхом эмоционального транса. Не вините его. Он родился с выражением лица «всё вокруг недостаточно достойно».

Первые годы я потратил на то, чтобы понять простую вещь: отец не холодный. Отец — это лес в середине зимы. Он существует. Он стоит. Он не обязан никого греть. Меня это, в общем, устраивало.

Я рос усердным, воспитанным, аккуратно подточенным под стандарты величия. Ночи напролёт корпел над свитками, дни напролёт оттачивал магию с лордом Аспитисом. Л`ианор же… Ах, Л`ианор. Мой зеркальный демон, моё отражение, сделанное другой рукой. Он всегда рвался наружу. За стены. К приключениям. К проблемам. Как будто все удовольствия умирают, если их не хватает хотя бы на троих.

Не могу его винить. Он — моя половина. В буквальном смысле. Та часть, которая ещё верила, что мир честный, а люди — интересные.

Мы дали друг другу клятву в той самой священной роще, где от скуки обычно слепнут пророки. Юные. Глупые. Красивые. И совершенно не осознававшие, что связываем не руки, а судьбы. И что любой порез на его коже будет кричать и на моей.

Отец, разумеется, пришёл в восторг. То есть в ярость. Для постороннего разницы мало. Он впервые призвал нас обоих и отчитал так, будто мы вдвоём только что запросили у него корону для игры в прятки. Л`ианор смотрел на него вызывающе. Я — пытался провалиться сквозь землю. Ничто так не воспитывает, как чужая ярость в твоей голове.

А потом… была мать.

Ах, Амерасу. Моя золотая, синеглазая королева. Единственная, кому удавалось превращать наш дом в место, а не в памятник холодности.

Она принимала нас такими, какие мы были. Видела в нашей клятве силу, а не угрозу. Обнимала, когда отец становился слишком каменным, целовала нас в волосы и шептала, что всё решит. Она могла усмирить ярость А`суа одним взглядом и одним вздохом. И именно её — самую тёплую — мир решил украсть.

Люди. Эти чудесные твари, которые веками совершают ошибки и каждый раз удивляются последствиям.

Они пришли в наши северные леса как стая неуклюжих коров, вытаптывая всё, что было священным задолго до того, как их матери научились рожать без стона. Мать не вынесла их грубости. Втайне от отца она уехала. Хотела поговорить. Уговаривать смертных быть менее бездарными. Везла дары, слова, надежду.

Назад не вернулась.

Я хотел убивать. Кровь за кровь. Лес за лес. Я хотел, чтобы люди узнали, что значит тронуть то, что нам дорого. Но отец… Отец искал. Искал долго. Слишком долго, чтобы потом так быстро отпустить. А когда гонцы вернулись и заявили, что люди «ничего не делали», и что мать «сама ушла в чащу»…

Он поверил. Немного. Но достаточно, чтобы не разрушить их города прямо в ту же ночь.

Мы с Л`ианором впервые по-настоящему разошлись. Он — слишком благородный, чтобы обвинять без доказательств. Я — слишком эльф, чтобы ждать доказательств, которые давно сгнили.

И вот, в тишине тридцать третьего дня траура, отец позвал меня. Одного. Мы говорили до рассвета. Он сказал мне больше слов, чем за всю мою жизнь — это не преувеличение, а статистика. И среди этих слов было главное:

Мы отомстим. Но по-эльфийски. Не в ярости. А в вечности.

«Пусть проходит время, пусть человеческие короли рожают детей, смеются, пируют… и в самый счастливый час почувствуют пепел на губах. Тогда они поймут, что долг уплачен».

Думаю, в ту ночь я и стал тем, кем стал. Тем, кто ждёт.  Тем, кто помнит. Тем, кто мстит красиво.

После этого мы с братом начали расходиться, как два берега одной реки. Старые друзья разделились. Наши связи — тоже. Я не показывал виду. Ночами же слушал его чувства, бурлящие в моей крови, как отравленный кипяток.

Говорят, Л`ианор стал защищать людей. Не знаю, правда ли это. И не хочу знать. Мы выбрали разные стороны — временно или навсегда, это уж богам решать.

А я… Я всё ещё ищу следы того, куда ушла Амерасу. Я не верю, что она жива. Но я хочу найти доказательство. Я хочу поставить точку. Красивую. Кровавую. Эльфийскую.

И когда-нибудь я её найду. Пусть пройдёт год.  Пусть десять. Пусть сто. Мы — не люди. У нас всё впереди.

ПРОБНЫЙ ПОСТ:

здесь

Минуло два дня с тех пор, как они выехали на юго-восток.
Честно говоря, Его Высочество не знал, что хуже: десять лет скитаний по человеческим землям, где он менял обличья с той же изяществом, с каким изнеженные столичные дамы переобуваются к ужину, или это ледяное северное прозябание — с вечной сыростью, болотными ветрами и лицом Морохира, затянутым той самой гримасой, что могла в равной степени означать и усталость, и отвращение, и едва сдерживаемую преданность.
В путешествиях, надо признать, была своя извращённая прелесть. Южное вино, способное прожечь насквозь даже эльфийскую горечь. Кровавые поцелуи на перекрёстках трактов. Шепчущие голоса тех, кто принимал И`ньяру в облике женщины и готов был за её внимание продать душу — или отрезать её, если вниманием оказывался не тронут. Он не жаловался. Развлечение было сомнительное, но острое. Иногда — даже слишком: кое-кто пытался вбить клинок ему под рёбра, полагая, что всё эльфийское режется особенно сладко. Приходилось отвечать. Не всегда словом. Почти никогда ласково.
Но север… О, север был другим зверем. Старым, злым, молчаливым, как мертвец, который слишком долго лежал, чтобы оживать по-настоящему. И`ньяру не любил север. Он его уважал. Точно так же, как уважают врага, достойного перетянуть тебя в трясину с первого взгляда. Здесь не было ни шелков, ни вина, ни игры. Только скрежет зубовной верности и взгляды стражей, от которых, казалось, даже мороз становился плотнее.
Сидеть здесь долго? Нет, конечно. И так прошёл уже год — его личная мера наказания. Морохир становился всё более немым, словно готовился срастись с камнями. Его подчинённые — двадцать девять сосланных из Благого Двора изгоев, в прошлом, возможно, поэтов, а ныне — просто тени с копьями — уже начинали смотреть на принца с тем выражением, которое в приличном обществе предваряет свержение. "Ваше Высочество, мы всё понимаем, но может, вы всё-таки свал... отправитесь обратно?"
И`ньяру, разумеется, было наплевать. Он приходил, когда хотел, и уходил — тоже. Это была не бравая крепость, а его временный театр. А он был постановщиком. Иногда — трагедии. Чаще — фарса.
Он уже мысленно собирал вещи. Летний Танец должен был закончиться с первыми громами солнцестояния. После — короткая, но эффектная пощечина брату, пара ласковых слов, похожих на угрозу, и возможность незаметно втянуть Л`ианора в следующую игру: в поиски королевы, которая исчезла столь своевременно, как только могли исчезнуть женщины в их семье — ни звука, ни тела, только загадка и аромат.
Планы были выстроены. Возвращение во дворец — предрешено. Даже место у зеркала он уже выбрал: то, где падает свет, позволяя И`ньяру выглядеть чуть менее мертвенно.
Но — вмешалось обстоятельство. Как водится, самое подлое из всех возможных. Мать его.
Это началось слишком рано. Слишком хмуро. Слишком… северно. И`ньяру ворочался на койке, чья соломенная набивка годилась разве что для пыток, а не для сна, достойного принца. Подушка пахла мышами, сыростью и, возможно, старыми воспоминаниями какого-то безвестного стража, умершего на ней от тоски. Всё это — вряд ли входило в понятие «величие» Благого Двора, но Его Младшее Высочество, как водится, выглядел аристократично даже в позе морской звезды, растянутой на гнилой простыне.
Он почти уснул. Почти — его любимое состояние. Полусон, полубегство, полуцирк. Мысли текли вяло, как сладкое вино, забытое на солнце, и уже начали свиваться в мягкие сны, когда... внутри засвербело.
Не физически — И`ньяру был не из тех, кто жалуется на зуд в боку или боль в спине. Это было другое. Магическое. Ядовитое. Он выпрямился резко, как будто в спину вонзилась не стрела, а претензия. Лицо его исказилось — не настолько, чтобы испугать зеркало, но достаточно, чтобы любой при дворе в эту секунду принялся бы извиняться, даже не зная, за что. Принц ощущал, как внутри, словно мышь в подвале, что-то грызёт… ровно, методично, раздражающе. И с удовольствием.
Он встал — красиво. Сбитый с толку, но не с достоинства. Подошёл к окну. Стекло было холодным, запотевшим, как дыхание нежити. Принц подул на него — жест бессмысленный, но полный изящества. И замер.
Потому что узнал. Это был не зуд. Это был зов. Звал его артефакт. Не просто любой — тот самый. Созданный им же, зачарованный, запечатанный, оставленный… как напоминание о том, что даже гении совершают ошибки, если достаточно пьяны, влюблены или раздражены. И`ньяру побледнел — не внешне, нет. Лишь тенью по зрачку, изгибом губ. Он не боялся. Но и не радовался.
Потому что артефакт звал не домой. Не в покои, где пахло жасмином, ядом и флером древнего авторитета. Он звал туда, куда И`ньяру зарёкся заглядывать. Ни летом. Ни осенью. Ни после двух бокалов. Ни под угрозой казни.
И уж точно — не через пару месяцев.
Лучше — через сорок лет. А ещё лучше — никогда. Когда все свидетели будут мертвы. Все участники — разложены. Все воспоминания — сожжены вместе с теми, кто хранил их слишком живо.
Но артефакты, как и грехи, не умирают просто так. Особенно — созданные Им.
И`ньяру медленно опустил руку, словно взвешивая: идти ли сейчас — или сначала напомнить Морохиру, что тот всё ещё не дотронулся. И пожалуй, идти. Потому что артефакт не только звал. Он требовал. И Ивовая Ветвь, как это ни прискорбно, привык отвечать — не на просьбы. А на вызовы.
* * *
Мало кто знал — да и не хотел знать — что на окраине этого человеческого гадюшника, прикрытого налётом благородства и шелков, пряталась древняя роща. Роща — громкое слово. Пара деревьев, искривлённых временем, с лысеющими кронами, которые не вырубали лишь по милости к какому-то давно усопшему герою. Или преступнику — И`ньяру не вдавался. Его интересовала не история, а функция: роща была привязана к Лесу. А значит, могла перебросить его через полконтинента — быстро, чисто, без лишних объяснений и, желательно, без свидетелей.
Он не завтракал. Не было времени. Но лоск навёл. На то он и был Ивовой Ветвью, чтобы даже в спешке выглядеть так, будто опаздывает на бал, где подают кровь единорогов в кубках из лунного стекла.
Магия леса, как всегда, была щедрой к своим. Он обошёлся без зеркала — заклятие «совершенства при каждом касании» давно вплетено в его арсенал. Волосы — прибраны. Лицо — выровнено. Кожа — тронута морозным светом, как отпечатком луны. Вещи — уложены. Артефакты — пробуждены. Штаны, туника, камзол, сапоги, плащ — в меру мрачное, в меру соблазнительное. Универсальное. На мужчину — как доспех. На женщину — как вызов.
А в этот раз ему хотелось быть вызовом.
И`ньяру знал, куда его зовут. Знал, кто мог рискнуть коснуться артефакта, что молчал так долго. А раз знал — знал и то, какой облик предпочтительнее. Женщина. Миниатюрная, белокурая, синеглазая. Образ нежности, за которой можно спрятать сталь. Он не впервые прибегал к этой маске. Барон Верано, например, возможно даже не подозревал, что его "муза" с тонкими руками и запретным смехом — вовсе не дочь дальнего сиятельного кузена, а тот самый, кого проклинали в песнях и обожали в заговорах.
Теперь всё было готово. Принц поднял кольцо — гладкое, почти невидимое, и надел его на палец. Вспышка. Перелив. Переход.
Через мгновение рядом с лошадью стояла она.
Тонкая. Изящная. Как капля северного яда в бокале. Светлая кожа, будто выточенная из лунного янтаря. Волосы — ледяным шёлком по плечам. Губы — тронутая трещина розы. Глаза — слишком большие, слишком прозрачные, слишком… нечеловеческие. И всё это — в мужском одеянии, подчёркивающем хрупкость и опасность, которую большинство назовёт "эксцентричностью", лишь бы не признавать, как сильно её боятся.
Она посмотрела на дом. Охотничий. Маленький. Забытый. Прекрасно.
Спешилась. Легко, беззвучно, как опускается тень. Посмотрела на своё отражение в лошадиных глазах. Криво улыбнулась.
— Ну что ж, человечек. Надеюсь, ты всё ещё не знаешь, чего хочешь. Это делает вас, людей, такими… податливыми.
Плащ тронул ветер. Обнажилось запястье, слишком хрупкое для меча, но идеальное для укола. Шаг — один, второй — и вот она уже на пороге. А за ней, будто приглушённый аромат, тянется магия — сладковатая, затхлая, с привкусом древнего долга.
Никто не должен был знать, что И`ньяру здесь. И тем более — что он так хорош в этом теле, что даже сам себе верил.
Но охота уже началась. И ей предстояло петь.
Дверь отворилась с ленивым скрипом, как будто сама не была уверена, стоит ли впускать существо, что стояло за порогом. Музыка в доме смолкла. Мгновенно. Будто струны испугались. Или признали власть. А она — миниатюрная, холодная, ослепительно беловолосая — вошла, будто здесь ей и было место.
Дождь ещё не успел покинуть её волосы — тонкие струйки скользили по шее, теряясь в складках тёмного плаща. Девушка провела ладонями по лицу, не торопясь. Как актриса, чья сцена начинается именно с молчания. Оглядевшись — без спешки, с лёгким прищуром, как будто оценивая вкусы покойника, — она заговорила. Голос — грудной, тёплый, с шелковым налётом насмешки.
— О, человек. Ты призвал меня, могущественного духа древности, дабы я исполнила три твоих желания, — протянула она, делая шаг вперёд. Плавный. Почти кошачий. — Скорее, говори. Пока звёзды ещё милостивы. Но помни: всё имеет цену. И правила.
На запястье звякнула тонкая серебряная цепочка — ни к чему не прикреплённая, но с намёком на кандалы.
— Я не могу влюбить, — продолжила она с лёгкой грустью в тоне. — Только заставить переспать. Свобода воли, ты ведь понимаешь. Я не могу убивать… если только нет настроения. А если есть — сделаю красиво. И я не могу воскрешать мёртвых. Даже самых любимых. Особенно их.
Пауза. Взгляд. Резкий, как лезвие под ресницами. Он — теперь она — прищурилась.
Юноша. Не мужчина. Не солдат. Не слуга. Мальчишка. С чертами… слишком узнаваемыми. Слишком неправильными для этого дома, чтобы быть просто случайностью. Он вгляделась. Принц внутри неё вгляделся. И понял.
Улыбка тронула губы. Ленивая. Хищная. Такая, что делает мужчин бессильными, а богов — настороженными.
— Ах. Вот оно как.
Она шагнула внутрь, мягко прикрыв за собой дверь. Молчаливо. Хозяин возвращается — даже если никогда не был здесь гостем. Ногой поддела табурет. Села. Скрестив ноги, так что туника натянулась по бедру. Не вызывающе — изысканно. Достаточно, чтобы смутить. Недостаточно, чтобы отвернуться.
Аромат — лёгкий, травяной, с пряной горчинкой. Север и ягоды, дождь и пепел. Его аромат. Только в женской плоти.
— Это, — кивок в сторону лютни. — Тебе не принадлежит, мальчик.
Девушка сделала паузу, чуть склонила голову. Пальцы — тонкие, точёные — скользнули по подлокотнику, как будто искали ритм. Или повод прикоснуться к чему-то живому.
— Но… раз уж я здесь.
Оглядевшись вновь, она отметила: комната — с налётом утраты. С изысканной пылью, что пахнет потерянным прошлым. Место, где люди умирают красиво. Или долго. Её любимые.
Взгляд — снова на него. Пристальный. Тихо-мучительный.
— Зачем позвал?
В голосе не было угрозы. Но в каждом слове — скрытая опасность. Потому что призывать древнее не стоит. А особенно — если оно решило быть красивым.