— Я знаю, ты можешь лучше.

Голос у него был мягкий. Почти ласковый. Из тех, которыми не приказывают, а медленно затягивают петлю, давая жертве роскошь самой сделать шаг вперёд. Самое удивительное заключалось даже не в тоне, а в самом факте его существования: терпение у И`ньяру было качеством редким, почти мифическим. Особенно когда речь шла о буквах, чернилах и чужой неспособности сразу понять очевидное.

Над проклятым пергаментом они сидели уже второй час.

Не подряд, разумеется. Принц не был настолько безумен, чтобы превращать обучение в монастырскую пытку. Они прерывались на еду, на вино, на вещи куда более приятные и, в отличие от грамоты, не требующие повторять одно и то же по шесть раз. Разворошённая постель у стены до сих пор хранила следы последнего перерыва: сбитые простыни, смятое покрывало, подушки на полу. У кровати валялась ваза. Вернее, то, что ещё недавно имело наглость ею называться. И`ньяру задел её локтем, когда тянулся то ли за рубашкой, то ли за Адалин, и чинить последствия этого маленького бедствия не стал. Стекло блестело в ворсе ковра, вода подсыхала тёмным пятном, цветы лежали рядом, как жертвы неудачного придворного романа.

Комната выглядела так, будто в ней пытались совместить урок, соблазнение и маленькое стихийное бедствие. В сущности, так и было.

Адалин сидела за столом, склонив голову над листом, и с тем сосредоточенным мрачным видом, с каким обычно точат ножи перед дракой, выводила пером знаки, до сих пор казавшиеся ей бессмысленными. И`ньяру наблюдал искоса, не вмешиваясь раньше времени. Внимательно. Даже слишком. Всеобщий язык он выбрал не из великодушия, а из здравого смысла: эльфийский следовало оставить на потом, когда его драконица перестанет смотреть на буквы так, будто те первыми начали войну.

Примерной ученицей она, разумеется, не была.

Да и с чего бы? В борделе Фрайдбурга её не учили читать. Там от женщины требовали совсем других талантов, и алфавит в их число не входил. Но, с другой стороны, никто не тянул её за язык в тот вечер, когда она лежала рядом, слушала, как он читает ей книгу вслух, и вдруг бросила, почти лениво, что не отказалась бы когда-нибудь почитать и сама.

Он тогда пообещал научить.

Это было ещё до снега, до пылающего города на границе, до чёрного дыма, до жара её тела на ледяной белизне. До того, как всё между ними окончательно перестало быть игрой, если вообще когда-то ею было.

Но И`ньяру не забывал таких вещей. Особенно тех, которые сам однажды произнёс всерьёз.

Поэтому вскоре после возвращения он взялся за обучение с той же сосредоточенностью, с какой обычно брался за интриги, оскорбления и чужие слабые места. Разве что в отличие от своего тупоголового братца не считал, будто познание должно непременно пахнуть скукой, потом и унижением. Если уж вбивать в чью-то прекрасную голову буквы и цифры, то хотя бы не самым варварским способом.

— Теперь красиво, — произнёс он, подходя ближе и заглядывая ей через плечо. — Почти похоже на письмо, а не на проклятие, наложенное хромым писцом.

На губах мелькнула тень улыбки.

— Очень хорошо. А теперь напиши своё имя. Настоящее.

Она не подняла глаз сразу. Но замерла едва заметно. Совсем чуть-чуть. Любой другой бы пропустил. И`ньяру — нет.

Он почувствовал это так же ясно, как чувствуют перемену ветра перед бурей.

Не говоря ни слова, принц отвёл её волосы на одно плечо. Медленно. Тёмные, густые, пахнущие травами и чем-то ещё, что уже давно стало для него почти формой зависимости. Открыл шею. Положил ладони ей на плечи, мягко, но достаточно весомо, чтобы напомнить: он здесь. Он рядом. Он всё заметил.

Потом наклонился.

Провёл носом вдоль её затылка, вдыхая запах глубоко, неспешно, будто это было важнее любых букв. Его губы коснулись кожи за одним ухом. Потом за другим. Почти невинно. Почти.

Когда И`ньяру чуть прикусил нежную кожу, это уже нельзя было назвать невинностью даже из жалости.

— Пиши, — шепнул он, и голос скользнул вдоль её шеи тёплой, опасной лаской. — Я не отстану.

Ещё один поцелуй. Медленнее.

— А пока, — добавил эльф уже почти с улыбкой, — я налью нам вина. И попробую не решить, что обучение грамоте переоценено.

Он всё же отступил. Неохотно. С тем лёгким, почти неприличным сожалением, которое не имело отношения к уроку и имело самое прямое к её шее, к теплу кожи под его ладонями, к тому, как легко всё в этом мире теряло значение, стоило ему наклониться к ней ещё хоть раз.

Напоследок И`ньяру провёл пальцами по её плечу. Медленно. Почти рассеянно. Будто просто убирал с кожи невидимую складку воздуха. Потом отошёл к окну.

На подоконнике, на серебряном подносе, ждал тяжёлый кувшин и два тонкостенных бокала, хрупких до той степени, когда вещь уже начинает напоминать не утварь, а угрозу. Принц налил вино неспешно, следя, как тёмная струя заполняет стекло. Рубиновый цвет в полумраке казался почти чёрным. Не вином даже, а чем-то гуще, старше, чем просто виноград и время.

За окном стояла ночь. Настоящая. Не та декоративная придворная темнота, которую любят воспевать музыканты и идиоты, а живая, глубокая, лесная. Деревья за дворцом сливались в одну сплошную чёрную массу, будто кто-то за окном держал распахнутую пасть и терпеливо ждал, пока двор наконец перестанет делать вид, что защищён камнем, светом и гербами.

Час был поздний. По-настоящему поздний.

Караулы уже сменились. Где-то далеко, в одном из внутренних переходов, звякнул ночной колокольчик: коротко, сухо, бездушно. Всё спокойно. Всё на своих местах. Всё под контролем. Дворец всегда любил лгать именно такими звуками. Особенно по ночам.

Стража у дверей покоев младшего принца стояла, как и положено, молча. Не шевелясь. Не слыша. Не замечая. Этому их обучили превосходно. Куда лучше, чем думать. Они знали: что бы ни происходило за этими дверями, оно их не касается, пока стены не начнут кричать. И если в такой час кто-то вздумает явиться к И`ньяру без приглашения, стража обязана будет развернуть смельчака обратно. Даже если этим смельчаком окажется Лианор. Впрочем, старший брат подобной глупостью не страдал. У него хватало недостатков, но не этой разновидности.

Во дворце, разумеется, уже заметили. Давно. Не обязательно с подачи Л`ианора. Тот, при всей своей невыносимой правильности, до помойного шёпота не опускался бы. Скорее уж встал бы поперёк дороги любому, кто попробовал бы полоскать имя младшего брата слишком усердно. Нет. Здесь обошлись без него. Для грязных чудес двор всегда находил собственные руки.

Адалин видели. Слуги. Придворные. Те, кто носит кубки, подаёт плащи, прячет глаза и помнит больше, чем следовало бы. Видели, как она входит. Как остаётся. Как выходит позже, чем дозволяет приличие. Видели её лицо, её походку, её странную, неуловимо чужую ауру, которую никакая магия не могла укрыть до конца. И, конечно, тут же начали шептаться.

Кто она? Откуда? Эльфийка ли вообще? Если эльфийка, то отчего в ней так мало правильного света и так много чего-то другого, более тяжёлого, старого, словно за тонкой кожей спрятан не род Благого двора, а сама ошибка мироздания.

Полукровка? Смертная с удачной мордой? Магичка? Любимая рабыня? Чья-нибудь незаконная дочь? Очередная прихоть Его младшего Высочества, внезапно решившего, что ему мало музыки, яда и семейных скандалов?

Двор чесал языками, как чесотку. Жадно. С наслаждением. Но пока не кусал.

Разумеется, кто-то уже донёс А`суа. Иначе и быть не могло. При дворе тайны живут ровно до тех пор, пока их не становится выгодно продать. Белый Лис пока молчал, а это всегда было хуже прямого вопроса. Молчание отца не означало прощения. Оно означало лишь одно: час ещё не пробил. Он спросит. Позже. Когда сочтёт момент удобным. Когда удар можно будет нанести не в стену, а точно под рёбра.

И`ньяру не строил иллюзий. Если бы на месте Адалин была очередная смертная служанка в постели Л`ианора, никто бы и бровью не повёл. Старшему брату дозволялись простые, понятные грехи. Тёплые, телесные, скучные. Они шли ему, как собаке поводок. Но И`ньяру... И`ньяру не полагалось приводить в свои покои нечто непонятное. Не полагалось привязываться. Не полагалось делать выбор, который нельзя будет свести к капризу.

Появление Адалин рядом с ним не было концом света. Но мир, безусловно, вздрогнул.

Впрочем, страха он не испытывал. И в спасителя играть не собирался тоже. Вся эта человеческая пошлость про "я защищу тебя" годилась разве что для баллад, которые поют плохо обученные менестрели в дешёвых трактирах. Адалин не нуждалась в подобной милости. Если на неё полезут, она справится сама. Причём, скорее всего, с удовольствием. И мысль эта почему-то успокаивала сильнее, чем любые заверения.

И`ньяру взял бокалы и вернулся к столу.

— Вино.

Он поставил один рядом с ней, другой оставил себе и опустился на край стула с той плавной, ленивой грацией, которая у него получалась даже в усталости. Скользнул взглядом по пергаменту.

Буквы опять поползли вкривь и вкось. Плясали, будто их писали не рукой, а раздражением. Впрочем, так, вероятно, и было.

Принц сделал глоток. Вино коснулось языка тяжёлой терпкой горечью. Он чуть поджал губы, наблюдая за строчкой ещё секунду, потом проговорил спокойно, без насмешки. Почти мягко:

— Если устала, можем закончить на сегодня.

Пауза легла между ними тонко, как нить.

Он поставил бокал на стол. Наклонился чуть ближе. Не вторгаясь. Просто возвращая себя в её пространство, как возвращаются мысли, от которых не удаётся отделаться.

— Или, — добавил И`ньяру тише, — я почитаю тебе перед сном.

На губах мелькнула едва заметная тень улыбки. Не весёлая. Скорее знающая.

— Немного. Если ты пообещаешь не смотреть на буквы так, будто собираешься их убить.

Подпись автора

Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.

Вино ей нравилось.

Не любое, разумеется. В этом мире вообще слишком много вещей существовало в оскорбительно посредственном виде. Но сладкое, густое, с фруктовой тенью на языке, она пила охотно. Иногда даже с кусочками льда, если день выдавался особенно жарким. А жарких дней в роще Благого двора хватало с избытком. Лето здесь, казалось, не кончалось вовсе. Стояло над кронами, в листве, в камне, в воздухе, в венах. Чужаку могло бы показаться, что обитатели дворца проводят жизнь в ленивой праздности, сплетнях и танцах, красиво перекладывая одно ничто в другое. Какая трогательная глупость.

Даже роскошь требует чернорабочих. За вечным летом стояли виноделы с руками, пахнущими бочками и соком; повара, обжигающие пальцы о медь и жир; портнихи и белошвейки, шьющие чужое великолепие до слепоты в глазах; стража, которая должна была молчать, стоять и вовремя умирать, если прикажут. У каждого здесь было место. И каждый платил за него сполна. Трудом. Мастерством. Покорностью. Иногда кровью.

У Адалин места не было.

Во всяком случае, не здесь. Не в стройной, как удавка, иерархии Благого двора. Двор не знал, куда её вписать. Гостья? Любовница? Ошибка? Прихоть? Угроза, которую пока не придумали, как назвать вслух? Всё это было смешно. И скучно.

В его жизни место у неё было. Слишком большое, чтобы И`ньяру позволял себе всматриваться в это слишком долго. Почти неприличное. Из тех вещей, на которые умный человек предпочёл бы не смотреть прямо, если не хочет однажды обнаружить нож между рёбер. Впрочем, у них всё и без того строилось на редком, почти трогательном основании: она не хотела его убить. Он, в свою очередь, не хотел убивать её. Для начала этого было более чем достаточно. А дальше, как выяснилось, стало только хуже.

Или лучше. Смотря с какой стороны держать клинок.

Он едва успел поставить бокал на стол, когда Адалин оказалась у него на коленях. Без предупреждения. Без этой человеческой привычки заранее украшать желание словами, как труп цветами. Просто переместилась ближе, как хищник, который решил, что добыча уже и так никуда не денется. Тёплая. Живая. Опасно мягкая. Настолько соблазнительная, что на одно короткое, постыдно честное мгновение И`ньяру действительно забыл, чем они здесь занимались.

Буквы.

Чернила.

Проклятый пергамент.

Какая жалкая участь для вечера, когда у него на коленях сидело существо, способное одним движением разрушить весь его тщательно выстроенный внутренний порядок.

Его руки сами сомкнулись на её талии. Не резко. Не жадно. Просто так, будто всегда и должны были лежать именно там. Губы нашли изгиб шеи быстро, безошибочно, как вода находит трещину в камне. Он выдохнул ей в кожу, задержался там дольше, чем следовало, и сказал тихо, почти лениво:

— Л`ианор дуб дубом. С ним тебе было бы скучнее, чем с пером и чернилами. А это, согласись, уже почти форма насилия.

Он вдохнул снова. Медленно. Слишком медленно.

Проклятье.

Адалин училась быстро. Не грамоте, нет, с той у неё отношения оставались натянутыми, как струна перед разрывом. Но вот его она читала всё лучше. С пугающей, почти оскорбительной лёгкостью. Поняла давным-давно, что между двумя сыновьями Асуа не то чтобы пролегла бездна, но уж точно не цветущий сад братской нежности. Там пробежало не просто стадо чёрных кошек, а, кажется, прошла целая зима, да так и осталась. И`ньяру любил Л`ианора. По-своему. Глубоко. Ядовито. С тем видом любви, при котором периодически очень живо представляешь, как брат однажды падает с лошади и ломает себе шею. Не из ненависти. Исключительно ради тишины.

Пальцы на её талии сжались сильнее. Принц поднял голову и встретился с ней взглядом. Карие глаза. Хитрые. Тёплые. Опасные именно тем, что в них слишком часто мерцало понимание.

— Ты не питомица, — произнёс он уже серьёзно.

Без улыбки. Почти сухо.

— Не смей даже примерять на себя это слово. Я не держу у себя тех, кого можно посадить на цепь и назвать собственностью.

Пауза вышла короткой. Но не пустой. Потому что в следующей мысли, как назло, был смысл.

Его брови едва заметно сошлись. Он и сам прекрасно понимал, что прятать Адалин в своих покоях столь же разумно, как прятать пожар под шёлковым покрывалом. Здесь, среди камня, света и слишком внимательных ушей, она была заперта куда сильнее, чем в той пещере среди старого леса, где у неё хотя бы оставалось небо. Там она могла менять кожу, бегать на четырёх лапах, срываться в полёт, быть собой в той степени, в какой вообще возможно быть собой в этом испорченном мире. Здесь же ей приходилось молчать. Сдерживаться. Делать вид, что она вписывается в узкие дворцовые рамки, не ломая их плечами.

Это раздражало.

Его тоже.

И`ньяру слишком хорошо знал двор, чтобы тешить себя иллюзиями. Любопытство при Благом дворе было не пороком, а ремеслом. Рано или поздно чьи-нибудь изящные носы уткнутся в эту дверь так настойчиво, что следом за ними протиснутся и хозяева. С вопросами. С улыбками. С фальшивой учтивостью. С желанием вскрыть Адалин, как вскрывают красивую шкатулку, не потому что она нужна, а потому что невыносимо не знать, что внутри.

Он помолчал ещё немного, словно пробуя на вкус саму мысль, прежде чем дать ей форму.

— Мой отец, Его Величество А`суа, скоро даст бал, — произнёс Иньяру наконец. Нехотя. Так, будто признавал существование чего-то одновременно утомительного и неизбежного. — Без повода, разумеется. Нам, эльфам, повод вообще редко нужен. Достаточно вина, музыки и лишнего количества свободного времени, чтобы начать изображать цивилизацию.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Будут танцы. Будет много вина. Будут лица, от которых хочется либо зевать, либо убивать. В основном зевать. Если захочешь, пойдём вместе.

Он не шутил. Даже близко.

И`ньяру никогда не умел предлагать подобные вещи вполсилы. Если уж давал слово, то вкладывал в него ровно столько веса, сколько тот мог выдержать, прежде чем стать клятвой.

— Я сотворю тебе платье, — продолжил он тише, уже почти задумчиво, будто видел это заранее. — Всё в золоте. Такое, чтобы при виде тебя у половины зала испортился аппетит, а у второй половины сон.

Теперь усмешка всё же появилась. Тонкая. Холодная.

— Или туфли из хрусталя, как в старой сказке, если тебе вдруг захочется побыть чьей-нибудь роковой иллюзией.

Его ладонь медленно скользнула вдоль её спины.

— А если вся эта придворная мишура тебе отвратительна, что, замечу, будет самым здравым выводом за вечер, придёшь в мужском костюме. Никто не посмеет сказать ни слова. Во всяком случае, вслух.

Он посмотрел на неё внимательно. Долго. С тем редким выражением, когда за иронией проступает нечто более опасное, чем нежность, потому что почти не умеет ею быть.

— Ты должна это увидеть, Адалин. Хоть раз. Этот двор во всей его лжи, красоте и гнили. А я хочу увидеть, что станет с их лицами, когда они увидят тебя.

Подпись автора

Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.