Суровая северная зима перевалила через свой пик и покатилась с горы. Вечера, случись им выпасть у камина, неминуемо возвращали Лорана к воспоминаниям о детстве, тогда казавшимся постылым и беспомощным, а теперь таким беззаботным. Однажды, задолго до того, как он попал в корпус, принц выяснил у кастильского оруженосца, что тот никогда не видел снега и не умеет с ним играть: ни лепить снежки, ни оборонять ледяную, залитую водой крепость, ни кататься с горы, ни ходить на лыжах… Это казалось удивительным.

Сейчас он ожидал встречи у камина в маленьком кабинете замка Галле, подпиравшего границу Тотенвальда, Северных земель, Лоран уже привык называть этот скованный льдом край именно так.

За два месяца, прошедшие с тех пор, как мертвая армия прекратила свое 8-летнее стояние и перешла реку Гьелль, этот замок на севере герцогства Сконе, стал ее южным форпостом, и Лоран считал его своим, хотя вместе с молодым герцогом Сконе, Витольдом Штагенау, служил в корпусе и знал его много лет. Но скоро замок вновь сменит хозяев, потому что армия мертвых отходит с юга в глубь Северных земель, чтобы влиться в затеянную принцем гражданскую войну в Тотенвальде, о которой Одмунд еще не знает, но которой он нужен. А пока фро Васс обещала Его Высочеству устроить тайную встречу с нынешним главой корпуса, как только тот отбудет из Фрайбурга в приграничье. Марику Васс, первого паладина, они оба знали с детства, но в начале зимы Лоран помог ей бежать из плена в Вайзеле, и теперь она осталась одной из немногих нитей, связавших пропавшего принца с его родиной. Как она объяснит Одмунду, кто и отчего его ждет или как тот отреагирует – оставалось загадкой. Однако магичка обещала, привести его к подземному ходу у реки, и покончив с горячим грогом, принц вдавил камень по правую руку от камина. Тот подвинул старинный механизм, из обнажившейся ниши потянуло затхлым и сырым холодом. Над головой Лорана занялся шар света и двинулся в темноту тайного хода впереди своего хозяина, не раскидывая тени.
Здесь ни Одмунд, ни сам Лоран могли нечего не опасаться. Граф Гонт был достаточно сильным менталистом, чтобы одолеть любого некроманта в незримом ментальном поединке. Быть может – Лоран много думал об этом в ключе грядущих сражений – забрать у некроманта контроль над покойниками. Не напрямую, а управляя некромантом, как марионеткой, которая управляет мертвыми марионетками. Если это возможно, война рискует зайти на изумительный поворот…

- Покажись.

Он скорее почуял лошадь, чем услышал, хотя в глубоком снегу, венчавшем берег Гьелль, сложно было передвигаться без характерного хруста наста – и пеше, и конно. Над черной рекой висел тонкий лунный серп, дурно просвечивающий иней серебром. Светоч внутри подземного хода погас, но Одмунд знал, что принц рядом. Мысли Его Высочества были открыты. А раз уж Лоран не потрудился спрятать их за любым эльфийским артефактом, значит не желал их скрывать. Уязвимость – вопрос выбора, как протянутая ладонь.

Светоч потух, и, вынырнув из каменной кишки подземного хода, принц показался в свете месяца, многократно отраженного снежной пустошью. Серебряные блики потекли по волосам, слишком узнаваемо, чтобы спутать. Лоран был таким не всегда. Даже кровь его матери-эльфийки не принесла ему отличительны черт. Разболтанными пшеничными вихрами он долго походил на своего отца, каким кайзер Эйнар смотрел с портретов, рисованных в пору его звенящей юности.

Нападение на Стоунгейт изменило в жизни 14-летнего мальчишки, если не все, то слишком многое, но он редко задавался вопросом, помнит ли Одмунд его прежним. Приезжая в Святую Анну, обращал ли тот внимание на маленького принца? Не было в Академии фигуры более приметной чем наследник северного престола, которому с колыбели уготована была участь возглавить и корпус, и сопротивление, и победу, - долг слишком тяжелый для ребенка. Тяжесть эта так же извратила нрав наследника, как извращают тела детей глиняные горшки, в которых бродячие циркачи выращивают из сирот уродцев на потеху публике.

Бьерн всегда был слишком взрослым, слишком серьезным, отстраненным в своем тайном искусстве, как многие менталисты, куда больше опасавшиеся помешаться рассудком, чем лишиться приятного общества шумной компании, и слишком разумным для порывистой юности Лорана. Когда ближайший круг принца покинул стены Академии и причастился корпусу, граф Гонт остался над ними ментором, но другом не стал. Даже посещая маскарады и балы Черной виллы, он держался в стороне от стайки взбалмошного молодняка, предпочитая общество более солидное, но приглядывал за своими подопечными без осуждения, точно констатировал их как данность, как стихию, реку, которая несет мимо него трупы врагов.

После, когда корпус перешел в руки Лорана, Одмунд сделался его лучшим инквизитором, отойдя в тень без спора, как будто бы с облегчением, и принц быстро понят почему. Возглавлять мужеский корпус – тяжелый и безблагодарный труд, не приносящий триумфов. Они не выигрывали, даже не дрались. Никуда не двигались и не могли сражаться. Армия мертвых стояла вдоль реки и не шевелилась, укрытая чарами так, что лазутчики и шпионы не могли выведать о ней ничего, ни о численности войск, ни о военачальниках, ни о целях даже о самом мире Тотевальда за ее спинами было почти ничего не известно. Могли ли они тогда вообразить, что нынче будут встречаться на его новой земле? На земле, которую Лоран захватит силами мертвых, откусит от собственной Родины, которую клялся защищать? Он защищал, пусть это было неочевидно. Всякий когда-либо игравший в шахматы знает, что гамбит прежде требует сдать свою пешку ради бОльшей победы.

- Одмунд.

Принц шагнул в хрусткий снег и порывисто обнял менталиста за плечи. Меховой плащ был тяжёлым и жестким от холода, перчатки тоже не делились теплом, но ощущение чужой близости, на которую можно полагаться, придавало сил. Еще неделю назад Его Высочеству казалось, что все потеряно, что он завяз в этом бесконечном предательстве, в этих беспросветных зимних сумерках между ночью и ночью, и дело его никогда не сдвинется.

- Это слишком долгий разговор, чтобы говорить его за стенами. С севера приближается шторм. Тебе нечего опасаться в замке. Он мой, как тебе известно.

В словах его слышалась горькая ирония: захватываться земли, которые клялся защищать, – сомнительная тема для гордости.

- Мне нужен корпус. Не только здесь в этих землях, но и там, за рекой. Не на поле боя, а в совете Северных земель. Так они себя называют. Я хочу, чтобы ты стал моим советником за рекой. Но это бесконечно долгая история. Теперь ты зайдешь? На севере отвратительное вино, но хороший грог.