Эльфийские дворы — Благой и Неблагой — всегда умели развлекаться. Слишком хорошо, если честно. Когда живёшь вечность, удовольствие — как пресное вино: пьёшь по инерции, а вкус давно умер. У людей всё проще: десяток лет расцвета, когда нужно успеть и девку на сене, и коня в первый скач, и клинок первый раз в чьё-то горло. Быстрая, грязная, честная жизнь.
Эльф не такой. У эльфа всё есть. Поэтому он рано учится портиться.
Большинство довольствовались вечным летом: липкий сладкий сок земляники, лёгкое опьянение, бесконечные балы, на которых перетирают новости о новых узорах на старых платьях. Они жили в чересчур идеальном мире, где даже тени были приглажены. И пусть за пределами рощ творилась мразь, — их это не касалось. Они прекрасно умели не замечать реальность. И любили себя за это.
Другие предпочитали развлечения погрубее. Плотские, кровавые, глупые — как всё настоящее. Перетрахать служанок до последнего вздоха, оставить бастардов там, где их можно будет использовать как тёплых, послушных марионеток. Или устроить разбор трупа, когда вчерашняя зазноба вываливает внутренности на мраморный пол — чисто ради любопытства. Сравнить, похоже ли человеческое нутро на эльфийское. Наука, мать её. Высшее благо двора.
И среди всего этого разнообразия порчи и скуки — он. Его Высочество Ивовая Ветвь. Младший принц, наследник, которому намекали прикусить свой змеиный язык, уступить трон старшему брату и желательно не мозолить глаза никому, кто умеет считать до двух.
И`ньяру, конечно, попробовал всё, что положено юному принцу: стихи, танцы, постели, служанок. Скукота.
Паркет в зале отражал его лицо лучше, чем собственные зеркала, и ему надоело видеть этот отражённый скучающий оскал. В словесности — тускло, в любви — пресно, в интригах — предсказуемо.
Разумеется, он изобрёл себе развлечения. Настоящие.
Сначала — короткие вылазки в людские земли. Смотреть, как смертные рубят деревья, едят мясо зубами, спят вповалку, плодятся, как крысы. Как живут, как умирают. В людях было что-то… неприкрытое. Грязь, боль, сиропное счастье и хмель от похабной песни. Ему нравилось это наблюдать. Как коллекционеру — наблюдать за чужими жизнями, которые не жалко сломать.
Но потом фантазия пошла дальше. У И`ньяру она всегда была слишком гибкая, слишком голодная, слишком чудовищно живая. И уж точно — без тормозов.
Проблема была лишь в одном: желания принца частенько расходились с возможностями. Особенно когда он оказывался за сотни лиг от Леса, с его мертворождёнными балами и ароматами увядающей роскоши. Там, где оставался только он сам — со своим умом, своим чувством юмора… и без капли магии.
И тогда развлечения по-настоящему начинались.
Он не удосужился запомнить название этого городка. Или деревни. Или дыры в земле, которую кто-то по недосмотру назвал поселением. Всего лишь грязная точка на карте, пара жалких строений и такие же жалкие люди. Крестьяне пахли прогорклой соломой, навозом и той отчаянной надеждой, которой смердит всё, что давно должно было умереть, но почему-то живёт дальше.
Мальчишка с лицом, изуродованным оспинами, охотно принял серебряную монету, попробовал её на зуб, словно мог отличить подделку, и указал дорогу. Глянул вслед зло. Не из-за подозрительности — из-за зависти.
И`ньяру понимал. Трудно не злиться, когда перед тобой женщина. На породистой лошади. В чистой одежде. Вся такая аккуратная, прилизанная, как будто её родила не эта земля, а идея о прекрасном. В общем, раздражающий набор.
Принц даже сочувствовал ему. Чуть-чуть. Может быть.
Скорее всего, ничем хорошим это для него не закончится — он чувствовал. Либо придётся гнать кобылу во весь опор, либо оставаться и объяснять местным дебилам, что грабить женщину на большаке — идея плохая. Особенно если женщина умеет перерезать глотки быстрее, чем крестьяне успевают подумать слово «жадность».
Но никто даже не попытался плестись за ним в темень.И слава древним сиддам — у него не было настроения на воспитательную работу.
Честно говоря, И`ньяру клял себя, что не остановился в местном трактире. Да, вина там, скорее всего, не было бы вообще, эль — на вкус как кошачья моча (он не пробовал, но подозревал сильное сходство), постель — кишащая блохами, хозяин — жадное вонючее чудовище. Но зато было бы сухо и тепло.
Вместо этого он продолжил тащиться дальше, потому что гордость — мерзкая вещь. И бессмертная. К сожалению.
Он осилил ещё пару лиг. До тех пор, пока интуиция — то самое мерзкое качество, которое редко ошибалось — не ткнула его под рёбра.
И из тьмы вывалились три мужлана. Разумеется.
Момент, когда они нашли свою смерть, был почти трогательным. Первый вдохнул удивление, второй — надежду, третий — ничего.
Нож в руке белокурой женщины вытянулся в изящное копьё — холодное, гладкое, прекрасное в своей прямоте. Лезвие полоснуло одному горло: кровь хлынула фонтаном, как у неисправного водостока. Он свалился со своей клячи, как мешок с тухлой картошкой.
Оставшиеся двое не подумали убегать. Конечно. Мозг — редкий орган в этих краях. Они рассредоточились, пытаясь напасть с двух сторон. Забавно. Как будто они читали книги.
И`ньяру спокойно прокрутил копьё в руке. Он никогда не любил турниры. Это Л`ианору подавай покрасоваться на ристалище, в блеске, в шелках, под вздохи эльфийских барышень. Принцу же всегда казалось, что турниры — просто красивая форма позорного самоубийства.
Но владеть копьём он умел. А вот нападавшие — нет. Первый получил древком в глазницу — звук был богатый, сочный, как ломка сухой ветки. Второму повезло меньше: копьё разрезало его живот, и наружу выплеснулось всё то, что обычно лучше хранить при себе.
Копьё мягко согнулось, сложилось, как послушная зверушка, и превратилось в серебряный браслет на запястье.
И`ньяру пришпорил лошадь, развернул обратно на тракт. Позади стонали, хрипели, булькали кровью. Но ему было плевать. Всегда было. И всегда будет. Потому что иногда единственное, что напоминает ему о собственной жизни — это то, как легко заканчиваются чужие.
Видимо, он давно не выбирался в людские земли и позабыл, что смертные иногда умеют удивлять. Пусть и в основном — уровнем идиотизма или настырности. Или в этих краях вырос особый подвид: ушлые, худые, злобные, хитроумные как крысы, только с меньшим обаянием.
Вот и тот мальчишка в оспинах, похоже, оказался не просто пугливым крестьянским выводком, а существом с зачатками смекалки. Он крался за тремя предыдущими нападавшими, увидел, как прекрасная «женщина» выпустила кишки одному и выколола глаз другому, и… дал дёру.
Разумеется, вперёд. К ближайшей деревеньке. Туда же, куда направляла копыта кобыла принца.
Когда И`ньяру миновал хлипкую оградку — такую хлипкую, что её могла снести даже вежливая мысль, — воздух прорезал пронзительный свист. Он машинально повернул голову, и этим, к великому сожалению смертных, спас им будущие шеи.
Камень всё-таки попал. В висок. Хорошо попал. Больно. Грязно. Обидно.
Кровь хлынула мгновенно — горячая, липкая, бессмертная. Голова загудела. Принц сполз с лошади, как мешок с зерном, и шлёпнулся лицом в грязь, солому и чью-то древнюю мочу. Прекрасно. Вот ради чего он переступал границы цивилизации.
Топот. Голоса. Грубые руки вцепились в волосы — так рвут лошадиную гриву, когда животное сдаёт.
— Глядите! — кто-то захрипел рядом. — Ну бестия… Может, мы её сначала… того?..
— Да ты чё! — заорал второй. — А если она тебя проклятием наградит? Или дурной хворью?!
И награжу, подумал И`ньяру. Их всех. По очереди. Не сразу — наслаждаясь процессом.
Он пока не видел, сколько их. Но чувствовал: запястья обожгло кислым, металлическим жаром.
Кандалы. Добротные, заклёпанные, с замком. Не верёвка, не ремешок. Серьёзно подготовились. О, прекрасный поворот. Деревушка, выходит, не бедная. Или очень жадная.
Дальше стало… веселее.
Кто-то заверещал:
— Глянь, у неё кожа дымится! Дымится же!
И это запустило коллективный приступ паники. Его Высочеству пришлось прикрыть голову руками — на него посыпались удары: кулачные, локтевые, деревянные, тупые. В перемешку с кривыми воплями: «фэйри! проклятая!», «убить! она порченая!», «чтоб тебе сдохнуть на ветру!»
Прекрасные люди. Чуть почище огров, но огры хотя бы честнее.
На миг он даже подумал — не снять ли проклятое артефактное кольцо, поддерживающее этот милый женский облик. Потому что женское тело оказалось чересчур хрупким: гибкое — да, удобное — иногда, но выдерживать удар сапогом под рёбра было не его сильной стороной.
Принц не успел решить. Удар под дых ставил точку на любых философских поисках. Воздух вышибло, как из мехов кузнеца.
И тут — пауза. Жёсткая. Липкая. Как тишина перед тем, как кто-то сделает глупость.
И новый голос. Непохожий. Человеческий — но другой. Более собранный, более опасный, более… живой.
И`ньяру, лёжа лицом в грязь, с лязгающими кандалами, подумал с нежнейшей эльфийской ехидцей:
ну всё, приплыли. давай, проходи, добрый путник. не видишь, бабу бьют? это же идеальное время вмешаться, а потом пожалеть.
По крайней мере, его бить перестали. Прогресс. Правда, нападавшим досталось куда хуже. Судя по звукам — хруст, писк, воящие вопли — кто-то там сейчас знакомился со своей печенью лично.
И`ньяру поморгал одним глазом. Второй он успел закрыть до прилёта камня — повезло так себе, но спасибо и на этом.
Новый пришедший выглядел… ну, как натуральный великан. В облике мужчины. С таким плечевым поясом, плечи которого хотелось бы измерить ладонями. В другой ситуации принц честно признал бы: да, в моём вкусе. Разок-другой можно было бы покуражиться. Но сейчас всё, что у него было — это звон в голове, пульсирующая боль во рту и сломанное ребро. Или два. Да кого вообще волнуют детали, когда твой скелет решил подать в отставку.
Принц просто закрыл глаза. И решил полежать. Знаете, иногда лежать — это тоже позиция.
Тишина висела мёртвой кошкой. Кто-то рванул в лес, кто-то лежал и даже не пытался шевелиться (молодец, уже почти труп).
Шаги приблизились. И`ньяру напрягся — рефлекторно, красиво, как хищник в тумане. Но нападать не стал. Просто лежал. Тихо. Позволил незнакомцу подложить что-то под спину — плащ, возможно. Или седло. Или свою хрупкую человеческую надежду на благодарность.
И вот тогда браслет на его запястье превратился в нож. И упёрся ровно в самое святое его спасителя — туда, где у смертных хранится их самое большое «достоинство». По человеческим меркам — грубо. По меркам И`ньяру — стандарт приветствия.
Он бы и не удивился, если бы этот гигант решил спереть добро из его сумок. Люди такие: сперва «давай помогу», потом «ух ты, какое красивое серебро, возьму-ка в память».
— Дёрнешься, — процедил он, чувствуя металлический привкус крови. — Я тебе хер отрежу.
Так они и зависли — как две идиотские статуи в сельской часовне. Потом И`ньяру отпихнул мужчину, перекатился набок и встал на колени. Точнее — попытался. Получилось на уровне «боже, убейте меня обратно». Волосы полезли в лицо — липкие, мокрые, злые. Он зачесал их ладонью назад. Грубо. Неприятно. Но кому сейчас до красоты?
Он поднялся. Покачнулся. Выругался так грязно, что мох на деревьях должен был свалиться от стыда. И вовремя вспомнил, что ругаться на эльфийском сейчас нельзя — он здесь за женщину, а не за наследного придурка с ледяным сердцем.
Кровь в лёгких клокотала так, будто решила сварить суп прямо внутри. Он бросил взгляд на свою кобылу — та стояла в стороне и с философским любопытством наблюдала за происходящим. Прекрасно. Его животное было бесполезно, как пирожное на похоронах. Но принц всегда выбирал изящное и бесполезное. Слабость у него такая.
Он глубоко вдохнул. Острие кинжала И`ньяру всадил прямо в мерзлую землю — клинок вытянулся, разросся, превратившись в посох. Стоять было тяжело, но он стоял. Потому что умирать можно, но не без стиля.
— А ты кто такой? — И`ньяру повернулся к незнакомцу, голос шершавый, злой. — Спаситель девиц, попавших в беду? Хочешь поцелуй и полцарства?
Он глотнул воздуха, хромой смешок сорвался сам:
— Ну так хрен тебе. Я нищая. За душой ни гроша.
Он смерил мужчину взглядом. Оценивающе. Не пряча того, что думал бы о нём в другой, менее болезненной ситуации.
— В другой ночи я бы тебе, может, и дала, — устало буркнул он. — Но сейчас мне так отбили всё, что я, кажется, ссать кровью буду неделю.
И стоял. И смотрел. И пытался понять: он спаситель… или просто ещё один вдумчивый идиот, который не вовремя решил проявить доброту.
[icon]https://i.postimg.cc/RV9kv7Ck/ezgif-211dfd3949dad0.gif[/icon]
- Подпись автора
Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.
