[indent] Сколь же верным оказалось решение искать Марику Васс! Быть готовым отправить от себя на поиски своего дракона, лишаясь на неизвестное время единственного, кто мог согреть сердце в темнейшие дни мучительной утраты. Лишь бы вернуть назад паладина, что первой получила он него личное благословение на свой новый путь, если она жива. Её... и то, что она знает, прежнего и нового, если оказалась в Тоттенвальде. Не однажды уже архиепископ Фрайбургский вознес благодарение Богу, что утвердил его в верности сего намерения, когда сердце так страстно желало уступить другому, которым в желании помочь и унять тоску своего человека бередил душу даже его дракон, несмотря на все собственнические и охранные инстинкты.
[indent] — И ты хочешь, чтобы я оставил тебя ради... поиска этой девчонки? Сейчас?.. — Ксаратар не скрывал недовольства. Каждое решение Уго, которое причиняло тому боль или даже неудобство, всегда не нравилось дракону решительно и полностью, — Почему не послать меня за... — привычное для собственных мыслей "твоим человеком" Ксаратар всё же заменяет именем второго принца, - ...Лораном? Я не оставлю свидетелей. И притащу его к тебе как котенка в пасти. Доставлю его сюда, к тебе. Ты ведь хочешь видеть его. Не ту девчонку.
[indent] Для дракона все было гораздо проще часто. Даже прожив сотни лет среди людей, узнав и поняв о них больше, чем многие его сородичи, научившись мастерски играть самые разные роли, он не мог понять высокие стремления Уго, не мог понять, почему тот ограничивает себя в использовании власти, которую имеет. Хотя порой архиепископу казалось, что дело не в том, что Ксаратар был не способен осознать рисков и последствий многих действий (ведь он взвешивал их и сам, принимая решения), и даже не только в том, что мораль драконам, если и доступна, то все же, вероятно, весьма ограниченно, - а в том, что дракона огорчала и злила невозможность не только забрать своего человека у всего мира, но дать ему (а точнее, убедить взять) всё, что, как казалось Ксаратару, он мог дать, по крайней мере, поставив этого человека на самую вершину этого мира, раз уж без мира он не может. И отрицать в том числе и многие вполне доступные к его пониманию вещи, хотя бы в споре, дракона заставляло лишь нарастающее с крепнущей связью сопереживание своему человеку, нежелание мириться с тем, что при всей своей силе, он не может избавить того совершенно от всего, что причиняло бы страдания. Ксаратар и сам говорил об этом, пусть и не так прямо. Бессилие сильному, быть может, еще тягостнее, чем тому, кто слаб. Уго знал это. И во всей яркости испытывал в последние месяцы.
[indent] Особенно невыносимо, что невозможно не понять, ощущение бессилия в том, чтобы помочь тому, кого любишь. Однако, пока ты жив, ты никогда не бессилен по-настоящему. Всегда можно сделать больше, чем ничего. Пока... вы оба живы. Особенно, если помимо власти и даже магии, ты наделён, вместе с возможностью, умением раздвигать границы привычного и дозволенного - в мыслях и на деле. Уго знал - именно это с детства восхищало в нём Лорана, именно этих хотел и Уго желал ему обладать тоже. Это был причиной многого. И, скорее всего, в том числе и того, что именно во дворец архиепископа был отправлен посыльный, принёсший первую весть и просьбу. Возвращённая из Тоттенвальда Марика Васс попала сразу же на аудиенцию именно к Уго Фрайбургскому, конечно, потому, что прибыла в столицу с Конрадом фон Зальмом, от которого, к тому же, получила письмо, написанное святейшей рукой. Однако не на такой ли расклад надеялся и принц, из все, что на нём было, отдававший ей в подтверждение их встречи подарок дяди? 
[indent] Ещё после той записки, которую он перечитал множество раз отнюдь не только потому, что порой сомневался, не упустил ли в ней ещё какой-то смысл, кроме того, что понял сразу, Уго Фрайбургскому хватило силы воли, открытости разума, веры во Всевышнего и, да, в своего второго племянника, чтобы понять - он может помочь Лорану, пусть и совсем не так, как желало бы его сердце. И ныне вера Уго в него нужна тому, быть может, как никогда. То, что было рассказано Марикой Васс, стёрло "быть может". И вместе со множеством других чувств, даже вопреки некоторым, принесло Уго Фрайбургскому, ярче любой прежней, гордость за того, в ком, ещё держа на руках в первые месяцы жизни, он видел надежду мира на спасение, если сам не успеет спасти его прежде, чем отправится к Всевышнему.
[indent] "Сохрани его для Айзена..." - как много лет назад, после Стоунгейта, повторял теперь в ежедневных молитвах святой Уго,  - "Сохрани его для людей... его для них... и для них... его душу так же, как жизнь..." Просить "и для меня" ныне он не позволял себе. Совсем не это было важно. Хотя разве? Ведь Всевышний слышит глас души ещё более, чем молитвенный шепот. Для себя самого он молил о том же, о чем всегда, но особо истово в самые тяжелые моменты - дать душе зоркости увидеть знаки верного пути и крепости ему следовать. Теперь, однако, прося того же и для Лорана.
[indent] Лорана, который мог и не мог вернуться домой. Которого после всех этих месяцев он – на сколько ещё? - должен был оставить там, где тот есть, чтобы удалось задуманное. Однако принц пользуется в свей новой выбранной роли большей свободой, чем была бы у пленника в казематах, а потому передать ему весь, для того, кто потом сможет исчезнуть быстрее любого человека, в том или ином облике, было несомненно вполне возможно. На чем архиепископ Фрайбургский уже не намерен был останавливаться, видя необходимость подтверждаемую рассказами Марики Васс, в ином.
[indent] Теперь Уго был к пропавшему принцу куда ближе, чем во Фрайбурге. И не сомневается, что тот узнает об этом. Новости долетят до Вейзеля. Долетят... Теперь у Лорана тоже есть дракон? Однако воспользоваться сейчас что одним, что другим, для уничтожения мертвецов было бы опрометчиво без самой крайней нужды. Иначе в по-настоящему большом сражении (а не приходилось сомневаться, что оно их ждет) враг был бы готов к этому. Пусть уже и ходила молва, что святого Уго хранит посланник Небес в обличии дракона. Подобный тому, что спас когда-то Адриана Кастильского. И белый, как одежды святого. Как крылья ангелов.
[indent] То, что святой Уго покинул свой дворец, чтобы посетить приграничные районы, поддержать и солдат, и тех, кого они защищают, укрепить дух северян в вере, было правдой. И вместе с тем самое большее - её половиной.
[indent] Архиепископа привело на границы не только с детства ощущаемое необходимым стремление не дать людям утратить надежду, которую он все эти годы поддерживал словами, делами и являемыми чудесами. Он был теперь здесь, чтобы, наконец зная, что происходит, попытаться помочь с этого берега Гьёлль, тому, кто был на другом. В их общей войне. Которую невозможно - теперь тем более - вести, оставаясь слишком переборчивым в средствах. Чтобы с этого берега разделить его бремя. Зная, что некоторые, или многие, кто взирает на него сегодня с надеждой, возможно, погибнут завтра в бою с армией, за которой стоит их принц... его принц... Принц, о чьем возвращении они молились вместе с ним как и о конце войны. Погибнут... как и прежде - ради того, чтобы у Айзена, и у самого человечества (теперь это правда как никогда), по-прежнему оставался шанс выиграть эту войну. Однажды.
[indent] И в последние прошедшие недели среди всех мыслей, чувств, бесед, решений, аудиенций, молитв Уго Фрайбургский замечает, что ощущает себя здесь, - на рубежах многолетней, то затихавшей, то снова вспыхивающей войны людей, людей Севера, народа Айзена, за право остаться на своей земле и остаться людьми, для Севера и Юга, не обернувшись частью мертвой армии, - словно бы даже больше на своем месте (или больше собой?), чем в столице. Здесь он не только архиепископ, святой и мессия, здесь он их полководец более чем когда-либо. Людей, стоящих не против Дьявола и исчадий ада, - пусть им и лучше еще слышать это, - но поднимающихся в бой больше чем за родину и близких, за сам право на жизнь в этом мире.
[indent] Здесь, на этих рубежах, мог быть не только Уго Фрайбургский, но и Каспар фон Гессен.

Отредактировано Hugo of Freiburg (2025-12-23 14:56:38)

[indent] Сейчас Его Святейшее Высочество не был одет в белое и издалека, откуда не видно знаков почтения, не слышно обращений, мало выделялся среди солдат, офицеров и собственной свиты. Однако с высоты узнать его оказалось легко. Единственного человека, который, узрев в небе крылатое чудовище, останавливается и больше не двигается с места, пока перед его глазами разворачивается нечто пугающее и невероятное, очевидно отнюдь не из страха. Которого спешат закрыть спинами другие, а он не делает ни малейшего движения к мечу на поясе, хотя и прекрасно владеет им. Лишь вскидывает другую руку, в жесте непоколебим спокойном и непреклонно повелительном, - начавшийся был хаос стихает, словно разбивается волной о скалу, вскинутые луки и пики медленно, вынужденно опускаются, стрелы так и не срываются с тетивы.
[indent] Никто не заметил, как исчез в суматохе на время человек, повсюду следовавший за архиепископом, и совсем скоро уже появился снова, последним отступив назад, вновь за спину Его Святейшего Высочества, уже когда его племяннику оставалось до святой особы дяди несколько привычно быстрых шагов. Барон фон Зальм, а точнее, тот, кто жил рядом с Уго Фрайбургским ныне под этим именем, считал демонстрацию своей способности к метаморфозам во всех видах людям крайне неосмотрительным, комментарий о чем сейчас коснулся мыслей святого Уго вместе с ощущением явного неодобрения в адрес появившегося сородича. Однако в эти минуты Уго Фрайбургский всецело, чувствами и мыслями, был поглощен, конечно же, раскрытием другой тайны и появлением собственного племянника.
[indent] О том, что у того, кем так дорожит его человек, появился дракон, Ксаратару уже было известно от Уго, узнавшего и об этом, среди многого другого от Марики Васс. Как был известно и то, что чувства их на сей счёт расходятся. Ксаратар относился к сородичам ныне заведомо подозрительно, подозревая их в возможном желании навредить или завладеть его главным теперь сокровищем. К тому же, прожив на земле уже дольше десяти столетий, он был склонен воспринимать масштабы своей территории, судя по всему, сообразно своему возрасту. Пределом того, чего пока смог добиться в обмене аргументами Уго, была, как и в ряде других случаев, готовность древнего дракона делать большое одолжение своему человеку, который почему-то не мог быть счастлив, думая только о собственном благе. Уго же еще прежде искренне желал и Лорану союзника, подобного тому, которого обрел сам, но, главное, он был особенно рад появлению такового в эти месяцы, когда Лоран оказался там, по другую сторону Гьёлль.
[indent] В том, что именно Лорана видят его глаза, - хотя взор Ксаратара, принявшего на время подходящий, чтобы узнать, разглядев, прежде, чем белоснежные волосы, знакомый силуэт различит Уго, конечно, не врал об облике, - Уго словно бы окончательно убеждается именно тогда, когда другой дракон обращается конем, когда принц, которого искал весь Айзен, явившись с небес на крылатом ящере идёт ему навстречу тем же шагом, что месяцы назад ходил по дворцовым коридорам во Фрайбурге. Только настоящий Лоран мог бы появиться вот так. Можно сымитировать многое, - с помощью магии, быть может, едва ли не все, - но то, что есть нечто даже большее, чем характер, в самых нестандартных его проявлениях, едва ли. Тот, кто прикинулся бы Лораном фон Гессеном, возвращающимся из плена в Тоттенвальде, или из затянувшейся на почти полгода прогулки в никому не известных далях, мог бы сделать это по-разному. Но точно не так. Потому что, чтобы сделать это так, нужно было, несомненно, быть Лораном фон Гессеном.
[indent] И вот окружающие уже, возможно, готовы уверовать, что второй принц на самом деле никуда не пропадал, никто его не похищал, а если что-то подобное место и имело, то проблема была решена уже некоторое время назад, просто данный факт по тем или иным причинам держался в тайне (может, ради изобличения виновных?). Раз уж и принц Лоран (если на минуту попытаться, конечно, с большим трудом забыть о крылатом ящере) появился перед дядей-архиепископом с подобающим, но совершенно обычным почтением, и святой Уго будто бы ничуть не удивлен его появлению, и сцена встречи их выглядит, в сущности, так, будто бы они виделись если и не далее как вчера, то совершенно точно не месяцы назад.
[indent] Никто из этих людей, как и следует, не заподозрит, чего стоит эта сцена главным её участникам, чего стоит сохранить спокойствие, когда сердце оглушающе стучит в груди, а хаос чувств столь очевидно, столь объяснимо бросает вызов порядку разума. Уго Фрайбургский, по-прежнему не двигаясь с места, ждёт, когда племянник, приблизившись, преклонит колено. Подаёт руку, - и только сам Лоран может заметить, касаясь их едва своими, а столь много помнящего о губах принца архиепископского перстня поцелуем, что пальцы святого Уго едва заметно дрожат.
[indent] - Твое прибытие говорит о том, что благословение Господа и так с тобой, сын мой, - Уго Фрайбургский смотрит на племянника, однако первые слова его обращены не меньше и к собравшимся, которым говорят, как именно следует воспринимать только что увиденное, - другая рука архиепископа касается склоненной головы второго принца, словно бы в столь же в привычном жесте благословения, сколь и то, как тот целует святейшую руку, - Однако, чувствую, тебе есть много о чем поведать нам.
[indent] Уго несложно догадаться: если Лоран приветствует его так, значит, почти наверняка сейчас, на людях ему нужна реакция под стать его поведению. И выдержки, как и всегда, хотя и почти на удивление перед самим собой на сей раз, хватает на то, чтобы разыграть нужную сцену. Не прописанную. Подстраивающейся импровизацией.
[indent] Но стоит закрыться тяжелым дверям, без слов, без промедления, без попытки удержаться, Каспар прижимает Лорана к себе Лорана,  обнимая за пояс и плечи, сжимая пальцы на белоснежных волосах, склоняя голову племянника к своему плечу, сейчас покрытому черной коже дублета, а не белизной сутаны. И ему чудится, что во всем форте наступает абсолютная тишина, в которой он слышит лишь гулкий стук сердца. Своего или Лорана? Даже в мыслях словно бы не находится сразу, что сказать. Слишком многое звучит совершенно нестройным хором. Только объятия говорят красноречивее слов: не может быть сомнений - у второго принца Айзена по-прежнему есть дом по эту сторону границы. Все ли, что святой Уго узнал от Марики Васс, или нет, он одобряет, он ждал возвращения племянника совершенно точно не для того, чтобы явить ему Божью кару за предательство.
[indent] Постепенно Каспар понимает, что следует спросить прежде всего, но не может заставить себя разрушить оглушительное молчание вновь обретенной близости сразу. Проходит минута, другая... третья?
[indent] - Сколько у тебя есть времени?.. прежде чем придется вернуться...
[indent] Этот вопрос звучит в конце концов первым, однако Лоран не может не услышать в шепоте, касающемся лица, что Каспар задает его вместо всего, что хочет сказать больше, лишь потому, что ответ слишком важен, и его необходимо получить сразу. В том числе и чтобы узнать, останется ли на объятие еще секунда или целых пять минут.
[indent] Хотя на мгновение возникает шальная надежда - о том, что если бы Лорану было необходим вернуться, дабы сохранить осуществимость своих планов, а для них свою принятую по ту сторону границы роль, он бы не стал являться так открыто. Но, увы, Уго больше верит в то, что еще чего-то не знает, чем в эту слишком обманчиво очевидную сейчас будто бы причинно-следственную связь.

[indent] Каспар заставляет себя разжать объятия, не пытаясь удержать племянника, и отступает на несколько шагов вглубь покоев, потому что то же сердце, что не желает этого, подсказывает, что, вероятно, Лорану будет легче рассказать все, что он хочет и должен успеть рассказать, - или по крайней мере, часть, самую тяжелую, наверняка отвратительную ему самому, - именно так. Или даже им обоим? Пожалуй, да. Не потому что ему бы претило обнимать Лорана, губы которого упоминали бы жертву Брисгау, готовящуюся осаду Вассегюра... Об этом, лишь с разницами в названиях, Уго Фрайбургский думал уже не раз. Это, лишь с разницами в названиях, случится ещё не раз, и он уже знал это, - и принял, как ещё одно ужасное необходимое решение, которое они разделят, по крайней мере, на двоих. Просто слушать и говорить о том, с чем согласен разум, но чему не может не противиться, как и самому согласию, сердце, легче в нескольких шагах от того, рядом с кем ему сложно замолчать даже на время.
[indent] Уго Фрайбургский слушает рассказ, предупреждения, признания племянника, лишь ненадолго переводя взгляд с него на пламя, оживающее в камине. Пламя, которое в любом очаге первые месяцы после исчезновения Лорана, даже на кончике свечи, слишком часто терзало душу воспоминаниями и тоской, заставляло вспыхивать гнев, и лишь изредка подлинно отзывалось теплом решимости и светом веры. Архиепископ почти перестал смотреть тогда на огонь. Но позже вглядывался долгими минутами, погруженный в мысли, поиски решений, ответов и неслышный никому разговор с принцем, который где-то мог смотреть на такое же пламя, рождающееся в него в руках.
[indent] - Эйнар в Кастилии на переговорах, Луи временно исполняет его обязанности во Фрайбурге, знакомясь со своей невестой и знакомя её со столицей, - наконец произносит архиепископ, начиная с ответов на самые простые вопросы, чтобы перейти ко всем остальным, на которые готовых ответом нет в большинстве своем несмотря на то, что он обдумывал многие, - Все здоровы, да, - последнее можно считать единственной безоблачно хорошей новостью. Впрочем, безоблачно хорошие новости невероятно редки на севере уже многие десятилетия. Уго Фрайбургский сосредоточен и мрачен, голос его звучит ровно. Слова о горящей Брисгау, о грядущей осаде Вассегюра накладывают не тень неожиданности или страха, но боли и гнева. Которые, однако, обходят в своих причинах принца. Это боль о потерянных жизнях, и гнев, обращенный к тем, кому они приносят удовлетворение. Или для кого вовсе ничего не значат.
[indent] Горящий Брисгау... Мог ли он спасти его?.. У него есть возможность проделать быстрый путь. Есть возможность сжечь с неба мертвые отряды... Разве меньший он предатель, не делая этого, чем Лоран, если считать кого-то из них таковыми? Он не мог не чувствовать боли и вины. Он мог лишь заставлять себя выбирать меньшие жертвы ради шанса избежать больших, молясь о том, чтобы не ошибиться. Потому что таков путь правителей. И Лоран делал то же. И, вопреки всему, от чего было так больно, свету надежды, кроме собственной веры во Всевышнего, в душе Уго Фрайбургоского не давали погаснуть сейчас именно... решения его племянника. Как бы ужасны они ни были. Людям на Севере нужен тот, кто может и чья положение позволит, принимать именно такие, по-настоящему страшные, навсегда остающиеся на сердце шрамами. решения, бремя которых придется нести всю жизнь и оно будет становиться только тяжелее. Кто-то, кроме него. Чтобы после него остался другой. Решения, которые невозможно пожелать тому, кого любишь. Которые забрал бы на себя целиком, если бы мог. Но которые необходимы в тяжких испытаниях от земле и человечеству от правителей, которых ты желаешь им, если любишь.
[indent] - Вассегюр не должен последовать за Брисгау. Не сейчас. Не когда я здесь, - интонации и выражение лица архиепископа говорят о том, что, произнося это, он рассматривает себя лишь как фигуру на доске. Если бы дело касалось лишь его человеческого самолюбия, даже победы и поражения как полководца, цена была бы ничтожной. Он поступился бы ими, заплатил бы её, не задумываясь. Но речь о другом. Куда большем, - Так легко не будет, потому что не должно быть, - Веру, в то, во что нам нужно чтобы верили, необходимо поддерживать по обе стороны границ. Победы и поражения должны доставаться каждой стороне, чтобы продолжать тянуть в этой партии время. Сколько возможно и пока оно необходимо для поиска и воплощения следующих решений. Решения есть всегда. Всегда. И даже всегда не меньше двух. Но, да, порой найти их сложно. И ещё сложнее выбрать. Когда желание выбрать его не способно вызывать ни одно, - взгляд Уго Фрайбургского ненадолго становится будто неожиданно светлее, слова звучат тише, но тянутся из самой глубины одной души к другой, - Последние месяцы подтверждают то, что ты можешь всё это. И, что бы ни вызывала в сердце цена, которую придётся и уже приходится платить... Я горжусь тобой, Лоран. Именно поэтому сейчас больше, чем когда-либо.
[indent] Каспар не осуждает попытки Лорана сохранить дистанцию между своими решениями и чувствами, между разумом и сердцем. Потому что такие решения невозможно принимать иначе. Потому что многие иначе сложно произносить вслух даже перед собой самим. И потому что едва ли в Айзене есть человек, которому известно об этом больше, чем Уго Фрайбургскому. Заставлять себя отрешиться от страданий сердца и души там, где нужен прежде всего максимально ясный, а значит, холодный, разум, не стало по-настоящему легко с годами. И Уго Фрайбургский был рад, что не стало, иначе он уже не был бы хоть сколько-нибудь уверен, что идет по тому пути, по которому должен, и что соответствует этому пути. Однако за годы он научился в нужный момент отрешаться от чувств чисто человеческих быстрее, когда было необходимо мыслить шире, чем таковые могли позволить. Делать то, что умножало ношу на плечах. И вместе с тем приносило ощущение шага в верном направлении, верность которого подтверждала именно тяжестью этого самого шага.
[indent] - Насколько, по-твоему, возможно, достаточно быстро уничтожить большую часть леса в Тотенвальде? - архиепископ вернулся к размышлениям о задачах и поиску вариантах решений, - Если создать момент, в который те, кто смогли бы помешать слишком быстро и эффективно, были бы достаточно заняты чем-то другим? Их все же существенно меньше, чем в Эльвендоре. И лесов, и эльфов, полагаю. Возможности сделать это, в теории, у нас есть. Три дракона, и, почти уверен, я могу найти, как минимум, четвертого. Хотя чем больше, тем быстрее. Ты знаешь, сколько их может оказаться по ту сторону? Это бы ослабило главную силу, которой там слишком сложно противостоять в нынешних условиях, как я понимаю. Некроманты, что останутся верны эльфам, не утратят своих сил, однако их некромантии мы способны противопоставить свою, теперь, зная, что это, - разумеется, в этом разговоре Уго Фрайбурский имел в виду отнюдь не иную форму некромантии, а магов-некромантов, чья верность принадлежит или может принадлежать не эльфам, - К тому же, благодаря защитникам Отмара в мои руки попал крайне сильный артефакт с той стороны границы. Он многократно усиливает способности мага, позволяющие управлять мертвецами... И не только. Тем же можно воспользоваться и для исцеления, для ментальной, но, очевидно, не для стихийной магии. Использовать его довольно опасно, однако, как понял я, в результате исследований и экспериментов, всё же возможно, по крайней мере недолго, без серьёзных последствий, - архиепископ меряет покои неторопливыми шагами, одновременно делясь важными новостями и размышляя вслух, - Возможно, не каждому, но мне, кажется удавалось... Мне назвали её Короной Короля Мертвых. Но при Отмаре она была надета на кадавра. Сопоставляя то, что рассказал мне Генрих Мортимер о влиянии на магов, которые попробовали воспользоваться ею, то, что ощущал я сам, и то, что слышу от тебя сейчас, если этим артефактом пользовался Алессандро Дианти... - именно с романским герцогом из всего, что поведал Лоран, был связан ряд  единственных сведений, оказавшихся для Уго сейчас действительно неожиданными, и добавляющими две слишком существенные детали к портрету Алессандро Дианти, чтобы не изменить картины, - ...у меня возникает предположение, что влияние, а может, и возможности, этого артефакта могут отличаться не только в зависимости от способностей мага. Но и в зависимости от... его происхождения, - здесь связывать и озвучивать мысли становится заметно сложнее, однако важно договорить и остальное, а потому ещё несколько минут архиепископ откладывает признание,  - Это я должен пояснить отдельно... теперь уже должен, что бы это ни значило...
[indent] Единственный раз Каспар ненадолго явно отводит взгляд светлых глаз, в которых успевает отразиться иная, нежели та, что оплакивает потерянные жизни, боль. Он не знает, лучше ли произнести словами, или показать, не знает, не уверен, как и прежде, не изменит ли открывшаяся правда о его рождении что-то между ними навсегда отнюдь не в лучшую сторону, не начнет ли настоящий принц смотреть на фальшивого именно так, как имеет полное право. Однако ныне сведения эти, похоже, становятся критически важны. И Лоран не должен узнать их от какого-нибудь эльфа по ту сторону.
[indent] - На что готовы те, кто оказались в той армии не по своей воле или жалеет об этом? - архиепископ вновь обратил взор к племяннику, - Готовы ли они будут рискнуть жизнями, чтобы заслужить прощения, если узнают, что оно возможно? Хватит им тогда смелости и верности вспомнить, что те земли - Айзен, какому трону они давали присягу в стенах академии, и что ты все еще их принц и глава как принц и глава мажеского корпуса Айзена, а не соправитель и маршал Северных земель? Если наступит момент, когда в риске и подвиге будет подлинный смысл, кроме геройской смерти, как сейчас. Хотя я не жду, что ты сможешь ответить мне с уверенностью... Но, если сочтёшь полезным и возможным, можешь дать им понять не только от своего, но и от моего имени, что шанс вернуться и заслужить прощение есть, и не только искуплением в смерти.

Отредактировано Hugo of Freiburg (2025-12-27 23:10:57)