Шадди, разбавленный молоком, степенно остывал в чашке на блюдечке. В кабинете кансильери было по-утреннему свежо, остывший и погасший ночью камин уже не отдавал тепла, только привычный и уже почти не заметный запах золы и дыма.
Август Штанцлер читал свою утреннюю почту, принесенную слугой на привычном серебряном подносе, размеренно взрезая бумагу и отковыривая сургучные печати ножом для бумаг. Какие-то письма радовали его, какие-то оставляли равнодушным, некоторые заставляли недовольно поджимать губы, и тогда он откладывал письмо в сторону и принимался за шадди, изящно справляясь пухлыми пальцами с тонкостенной чашечкой.

Кансильери читал донесение из Варасты, и оно заставляло его разочаровано вздыхать, цокнув зубами. То, что Алва своими проверками заставлял Ариго вздрогнуть и засуетиться кансильери устраивало, власть разнеженного братца королевы давно пора было пошатнуть вместе с его уверенностью в безнаказанности. Но вот остальное...
Штанцлер отложил лист, откидываясь в глубоком кресле и принимаясь перебирать пальцы. С каждым прочитанным словом его тонкие губы сжимались всё сильнее, а разочарование явственнее вырисовывалось на полном морщинистом лице с обвисшими щеками.

Дуэль Ричарда, и, если бы этого было мало, секундантство Алвы! В том, что мальчишка во что-то ввяжется, эр Август даже не сомневался, юнец Окделл был порывист и не смыслил в жизни ничего. На это он и ставил. Но просто неслыхано, и не менее невероятно, что Алва на такое согласился! Быть секундантом у собственного оруженосца? Это же бред кошачий! Смехотворно! Позволить мальчишке вызвать на дуэль офицера и опозорить его, выходка, достойная Алвы. А хуже всего, было то, что теперь Окделл таскался за Первым маршалом, словно щенок, потерявший сиську совей кормящей суки.

Разочарованно выдохнув, Штанцлер пригубил чашку и раздраженно отставил её, когда губ коснулась гуща. Ставка на взращенную в Окделле ненависть не сыграла. Хуже того — она грозила обернуться против. Он всё делал правильно — поставил перед мальчишкой высокую цель, опутал его атмосферой таинственности и собственной значимости. Напитал его ненависть  к убийце отца, чтобы потом превратить её в гнев, который станет рукой и кинжалом.

Но он недооценил Алву и его, леворукий его побери, харизму.

Роке Алва был не просто солдатом. Война была его стихией, он в ней — святым отцом, а солдаты — его паствой. Его влияние было неоспоримым. Алва взял наивного, ведомого, впечатлительного мальчика, оторванного от привычного мира, и начал лепить из него то, что было нужно ему.

Демонстрировал заботу, которой всю свою короткую жизнь был лишён мальчишка, давал ему почувствовать себя частью чего-то большого, почти великого, встать рядом с собой. И Ричард, этот глупый восторженный идеалист, таял. Забывал об отцовской крови, о долге, о том, что ему заботливо нашёптывал Август Штанцлер.

Кансильер почувствовал укол раздражения. Ричард Окделл превращался из ценного актива, которым он собирался воспользоваться, в бесполезную и даже опасную пешку в руках врага. Что ж, видимо, он допустил прискорбную ошибку, надеясь на твёрдость духа того, кто ещё не так давно мочил штаны, а, значит, пора было напомнить щенку, чью руку он лижет.

Приём был проверен опытом, кансильер помнил, как поменялось лицо мальчишки, когда он достал письмо "матери", написанное им лично. Мирабелла всё ещё оставалась для него самым весомым человеком, Алва не сможет сделать ничего настолько важного, чтобы перебить влияние матери на ребенка, даже такой жестокой и тираничной, как Мирабелла. Штанцлер достал два листа бумаги. Один — строгий, гербовый. Другой — грубый, дешевый, с едва уловимым запахом ладана, которым пропиталась после смерти Эгмонта вдовствующая герцогиня Окделл. Он отдаст их разным гонцам, чтобы они прибыли с разницей в один-два дня, создав иллюзию случайности.

* * *

— Герцог Окделл? — посыльный, привезший из Тронко почту, недоверчиво смотрел на тощего, большеглазого и светловолосого парня в пыльных сапогах и грязном плаще.
— Да? — Ричард, пожав плечами, обернулся, и уставился на гонца.
— У меня для вас письма.
— Для меня? - Дик удивленно вздёрнул брови. — Для герцога Алва? Я передам ему, - кивнул он, но гонец внезапно кивнул сам себе, развязал клапан сумки, вытягивая оттуда письма.
— Нет, это велено передать герцогу Окделлу лично в руки. Прошу прочтения, из-за дождей почта задержалась, - коротко поклонившись, гонец откланялся, а Ричард, кивнув взгляд на печать, распахнул глаза и поторопился спрятать письма за отворот камзола.

Мой дорогой Дик, - Дикон, оставшись один в палатке, развернул письмо от эра Штанцлера.

До меня доходят вести из Варасты. Я хотел бы, чтобы ты оправдал имя своего отца, помня его храбрость и честность, и непримиримость к врагам, и чтобы он смотрел бы на тебя с одобрением.

Однако до меня доходят слухи, которые не могут не тревожить моё сердце. Мне сообщили о твоей дуэли, смелый поступок, не спорю. Но я также знаю, кто стоял за твоей спиной, Дикон. Неужели ты забыл наш разговор?

Неужели ты подумал, что стал небезразличен Рокэ Алва? Что стал важен для него? Не дай обмануть себя, дитя моё. Позволив тебе драться на дуэли, герцог Алва рисковал твоей жизнью ради собственного тщеславия. Тот, кому ты хоть сколько-то важен или дорог уберег бы тебя от опасности, а не подталкивал к ней. Ты всё ещё игрушка для него, так помни, ради чего ты там.

Ты — глаза и уши Талигойи. Не забывай, кто этот человек на самом деле. Не забывай, чья кровь на его руках.

Твой верный друг,
Август Штанцлер.

Второе письмо пахло Надором и тревогой, которая пропитала каждый камешек кладки замковых стен.

Мой единственный, мой дорогой мальчик, - всегда выверенные строки, идеально ровные и чёткие, прыгали тревожными рядами, словно писали их в спешке, и у Ричарда защемило в груди.

Каждую ночь я молю Создателя уберечь тебя и вернуть мне живым и здоровым. Сердце матери не находит покоя, когда она знает, что ты там, где льется кровь.

На днях я получила письмо, которое заставило меня плакать до самого утра. Мне написали, что ты дрался на дуэли. Ричард, дитя моё, как ты мог так рисковать своей жизнью — единственным, что у меня осталось?

Но не это ранило меня сильнее всего. Мне написали, что твоим секундантом был убийца твоего отца.

Ричард, я не верю. Умоляю, скажи, напиши мне, что это злая ложь, сплетни врагов. Я не верю в то, что мой мальчик, сын Эгмонта Окделла, мог принять его помощь.

Как ты мог, Ричард? Как ты посмел? Неужели ты забыл лицо своего отца? Неужели ты забыл, как этот человек разрушил нашу жизнь?

Он отнял у вас отца, у меня мужа, а сейчас хочет отнять ещё и сына, сделав его тенью убийцы. Не позволяй ему этого. Умоляю тебя, помни о своём отце. Помни о его чести. Помни о той боли, с которой мы живём каждый день.

Твоя любящая и вечно скорбящая мать,
Мирабелла Окделл.

Отредактировано Armando Riario (2025-11-05 15:49:20)

Новость о том, что какую-то немытую деревенщину, дикарей с вилами, которые изображали из себя местную таможню, - слишком громкое название для переваливания мешков с брюквой и тюков сена, - Алва своим приказом сделал офицерами, наравне с потомственной аристократией, воспитанниками Лаика и лучших воинских соединений, разошлась по лагерю быстро. Как только посыльные разошлись, забурлили все - кто-то пожал плечами и тут же забыл, а кто-то...

Они стояли под покровом офицерской штабной палатки, наблюдая за удаляющейся спиной фельдъегеря с копией приказа. Первым не выдержал маршал Ариго. Его лицо, обычно покрытое светлой пудрой и показательно умиротворенное, стало почти пурпурным от сдерживаемой ярости.

— Неслыханно! — прошипел он, едва парень в мокрой от пота форме  скрылся из виду.
— Позволить руководить и вести войну дикарям! Полукровкам, которые торгуют с бириссцами, когда им это выгодно! Это оскорбление! Оскорбление мундира и чести офицера!
Генерал Придд, тучный, с одышкой, согласно запыхтел, вытирая платком с вышитыми по краям вензелями потный лоб.
— Чего еще ждать, — пропыхтел он. — Олларианские штучки. Никакого понятия о чести, о традициях. Чего ещё ждать от Алвы? Их впору вешать за воровство скота, а его светлость делает их своей личной гвардией. Позор.

— С практической точки зрения, в этом есть смысл, — генерал Левий Манрик, доселе молчавший, задумчиво прошелся по грязным доскам пола, резко оборачиваясь к остальным. — Наши разъезды слепы в предгорьях. За последний месяц мы потеряли два эскадрона в засадах, не говоря уже о единичных случаях, даже гонец Алвы, и тот не смог отсюда выехать. Нам нужны проводники, нужны глаза, привыкшие к этим горам и ущельям.

— Глаза?! — взорвался Ариго, резко поворачиваясь к Манрику. — Эти глаза с таким же успехом могут навести врага на наш лагерь! Заманить отряд в засаду! Они ненадежны, Левий, ты что, не видишь? Алва ставит волка сторожить овец!
— Пока что овцы разбегались и без волков, маршал, — тихо, но язвительно вставил генерал Дьегаррон. Он стоял чуть поодаль, и с его губ не сходила тонкая, циничная усмешка. Он явно наслаждался представлением.
— Первый Маршал просто нанял новую свору гончих. Если они способны затравить зверя, какая разница, какой они породы?
Ариго бросил на Дьегаррона испепеляющий взгляд, едва сдержавшись, чтобы не сорваться, только зубы скрипнули. Этого кэнналийского выскочку, прихвостня Алвы он ненавидел едва ли не так же сильно, как самого Первого маршала.
— Гончие - это породистые псы, которых воспитывали у ноги хояина с самого рождения! А это дикие твари, которым плевать на всех, кроме себя! Они предадут, не задумываясь, как только враг предложит им кусок пожирнее! Эти твари не знают ни чести, ни родины! У них есть только цена!

Он говорил громко, страстно, размахивая руками. Играл роль оскорбленного патриота, защитника армейских устоев. Придд сочувственно кивал, Манрик хмурился, а Дьегаррон продолжал улыбаться своей змеиной улыбкой.
Но когда генералы разошлись, скрываться больше не было смысла. Трясущейся рукой Ариго налил вина в кубок, расплескав на стол, выругался, отшвырнув со злостью кубок на пол. Вино смешалось с подсохшей грязью и быстро впиталось в доски.
Он им верит, — стучало в висках. — Он пошлет их туда, куда не смогут дойти остальные. Они найдут тропы. Склады. Свидетелей... Они найдут все!

* * *

К ночи снова лило, как и всю эту неделю. Как будто Создатель решил вылить над Варастой всю свою воду, и она катилась грязными холодными потоками через помосты, кострища, размывала едва протоптанные дороги и сказывалась завтрашней ржавчиной по железу. Стекала бурными, неизвестно откуда появившимися серо-коричневыми потоками по горам, разражаясь водопадами с обрывов.

Половина военного лагеря кашляла и сморкалась в грязь сквозь пальцы, оставшаяся половина мокла и хрипела. Но в высшей офицерской палатке, оборудованной навроде столовой, было сухо, только грязь на досках настланного пола говорила о том, что за пределами туго обтянутого провощенными кожами просторного шатра который день разверзлись хляби небесные. Горела походная передвижная печь, накрыты к ужину скатертями столы, а на дорогой посуде была расставлена зажаренная дичь.
- Попробуйте каплуна, Рокэ, повар сегодня расстарался! А то всё пьете и совсем не едите, скоро станете таким же тощим, как ваш оруженосец! - хохотнул нагло Ариго под одобрительный гогот остальных. Публика была уже слегка под шофе, и им было определенно всё равно, над какой шуткой смеяться.
- А, леворукий! - струйка вина из бутылки в руке Ариго полилась в кубок Алвы, Ариго потянулся налить и себе, но из бутылки капнуло лишь несколько капель, и Ги раздраженно выругался.
- Эй, ты! - махнул он рукой в сторону разносчика. - Не стой остолопом, видишь, у господ офицеров закончилось вино! - пустая бутылка полетела вдаль, со звоном разбиваясь о металлическую печку.

Отредактировано Armando Riario (2025-11-05 15:56:23)