Мир расплавился, стек по краям, превратившись в душный, вязкий кисель. Карета, или то, что ею было, плыла сквозь багровую мглу, и каждый толчок колес о булыжник отзывался в голове Ричарда ударом молота по наковальне. Звуки тонули в вате, что забила уши: обрывки фраз, скрип кожи, далекий перезвон колоколов, похожий на предсмертный хрип. Он был не телом, а сгустком пульсирующей боли, сосредоточенной в правой руке. Там, под грубой повязкой, билось второе, злое сердце, и каждый его удар гнал по венам жидкий огонь.

Бред был милосерднее яви. В нем Ричард снова был в Лаик, в старой галерее Призрачные монахи скользили мимо, их лица были стерты временем, и он знал, что в конце процессии будет отец. Но вместо Эгмонта Окделла из тьмы вышагивал Рокэ Алва, и в его руке был не эфес шпаги, а дохлая крыса, которую тот держал за хвост. Он протягивал ее Ричарду, и его губы, изогнутые в ленивой усмешке, шептали: «Тверд и незыблем, мой мальчик? Посмотрим». Крыса вдруг оживала, ее бусинки-глаза вспыхивали красным, и она впивалась в его ладонь…

Он вскрикнул, или ему только показалось. Мгла качнулась, обрела очертания. Чьи-то руки, безликие, но сильные, вытащили его из кареты, повели по ступеням. Воздух пах воском, маслами, это был запах чужого богатства, оскорбительного в своем великолепии. Даже сквозь лихорадочный туман он видел полированный до зеркального блеска пол, в котором плыли отражения гобеленов. На них не было золотых вепрей, готовых к прыжку. Здесь, в логове Ворона, шелк и золото сплетались в сцены триумфов, в изящные и жестокие аллегории власти. Этот дом не помнил поражений. Он их создавал.

Его раздели, уложили. Простыни были холодными, как склеп, а потом стали обжигать, словно их вымочили в крапиве. Комната кружилась. Потолок с лепниной казался небом, где сгущались грозовые облака. Он снова провалился во тьму, где отец с портрета в Надоре качал головой, а его губы беззвучно повторяли: «Клятва… Ты принес ему клятву…» Голос матери вторил ему, холодный, как траурный бархат: «Клинок, что мы ковали, теперь в его руке».

Внезапное, резкое прикосновение к запястью вырвало его из кошмара. Кто-то сжал его руку железной, не терпящей возражений хваткой. Ричард попытался вырваться, но тело было чужим и слабым. Он с трудом разлепил веки.
Над ним склонилась тень. Фигура, вырезанная из закатных сумерек, в которой он с запоздалым ужасом узнал его. Рокэ Алва. Враг. Убийца. Теперь — его сюзерен. В тусклом свете ночника его лицо было маской, высеченной из камня и презрения.

— Вам следовало не играть в героя, а сказать о ране еще до начала церемонии. Глупое геройство, юноша.

Голос был спокойным, ровным, и от этого спокойствия по спине пробежал ледяной озноб, пересиливший жар. Алва без малейших церемоний сорвал повязку. Боль в руке вспыхнула с новой силой, острая, невыносимая. А затем Ричард увидел то, что было скрыто под тряпкой, и к горлу подкатила тошнота. Его ладонь распухла, превратившись в багрово-сизый уродливый ком, в центре которого чернела рана, источающая гной.

И тут же, без предупреждения, в этой ране сверкнула сталь.

Белая молния боли ударила от ладони до самого плеча, вышибая из легких воздух. Ричард забился, замычал, пытаясь отдернуть руку, но хватка на запястье была стальной. Он видел, как тонкое лезвие в руке герцога вскрывает воспаленную плоть. Алва не причинял боль — он ее препарировал. Вторая рука давила на рану, и волна тошнотворной, горячей скверны хлынула наружу, неся с собой почти сладкое облегчение.

Мир сузился до этой точки агонии: до блеска стали, до запаха крови и чего-то едкого, чем Алва промывал рану, до мертвенной тишины в комнате, нарушаемой лишь его собственным сдавленным дыханием. Он был беспомощен. Герцог Надора, Повелитель Скал, лежал в постели своего кровника, который ковырялся в его ране, как в куске мяса.

Когда пытка закончилась, к его губам поднесли бокал.

— Пейте.

Он отвернулся, инстинктивно сжав челюсти. Яд. Конечно, это яд. Изящный способ избавиться от обузы.

— Пейте! — в голосе прорезался металл. — Если бы я хотел вас убить, яд был бы последним из средств.

Логика этого довода, холодная и неопровержимая, пробилась даже сквозь пелену горячки. Он разжал зубы. Горькая, травяная жидкость обожгла горло. Он пил, давясь, чувствуя, как чужая рука властно придерживает его за подбородок. Он пил, ненавидя себя за эту покорность, ненавидя его за эту власть.

Бокал убрали. Фигура выпрямилась, снова став тенью. Мгновение — и она исчезла за дверью.

Остался лишь запах трав в воздухе и тупая, ноющая, уже почти терпимая боль в перевязанной руке. Жар начал отступать, сменяясь тяжелой, свинцовой слабостью. Он проваливался в сон, и последней его мыслью было не о мести, не о ненависти, а о странном, пугающем факте: человек, который отнял у него отца, только что спас жизнь ему.

Ричард проснулся от луча солнца, пробившегося сквозь щель в тяжелых шторах и ударившего по глазам. Голова была ясной, хоть и тяжелой. Жар спал, оставив после себя лишь звенящую пустоту и слабость во всем теле. Он лежал на спине, вглядываясь в незнакомый потолок.

Он был в доме Рокэ Алвы.

Он медленно, боясь поверить, поднял правую руку. Она была аккуратно и туго забинтована чистейшим полотном. Боль никуда не делась, но теперь она была другой — чистой, ноющей болью заживающей раны, а не гнилостной, разрывающей пульсацией.

Его спас он.

Ричард сел в постели, и комната слегка качнулась. Роскошь била в глаза. Резная мебель из темного дерева, бархат обивки, серебряный кувшин на столике. Эта комната стоила больше, чем годовой доход всего Надора.
Клятва. Данная в лихорадке, в отчаянии, она тем не менее была нерушима. Слово Окделла. «Тверд и незыблем». Отец бы понял… Нет. Отец бы его проклял.

Три года. Три года службы убийце. Три года в этом доме, где каждый предмет кричал о триумфе его врага. Три года носить цвета Ворона и стоять за его спиной, оберегая того, кого он поклялся уничтожить.

Услышав его шевеления, а, может, из необходимости проверить состояние оруженосца, нет, пленника герцога Алва, дверь приоткрылась, явив незнакомого Ричарду мужчину в цветах Ворона. Безупречная ливрея в чёрном с синим.

— Милорд, — голос был ровным, лишенным цвета, как осенний дождь. В нем не было ни подобострастия, ни враждебности. Лишь констатация факта. — Соберано просил проверить, как вы себя чувствуете.

Голос заставил Ричарда вздрогнуть и выпрямиться, словно его застали врасплох на посту. Он сглотнул. «Милорд». Здесь это слово прозвучало, как насмешка. Он заставил себя встретить взгляд слуги, пытаясь не выглядеть потерянным щенком.

— Благодарю, мне лучше.
Слуга шагнул в комнату, и Ричард невольно напрягся. Мужчина приблизился к кровати, его взгляд беззастенчиво и профессионально оценивал состояние юноши, словно тот был призовым жеребенком, а не герцогом.

— Позвольте, — это был не вопрос, а уведомление. Прежде чем Ричард успел возразить, тот осторожно, но властно взял его забинтованную руку. Он легко коснулся повязки, проверяя, не проступила ли кровь, затем его взгляд скользнул по коже предплечья. — Горячка отступила. Это хорошо. Днем прибудет лекарь, чтобы осмотреть вас.

Бессилие обожгло щеки жарче любой лихорадки. Он был пленником в этой бархатной тюрьме, и вежливый тюремщик излагал ему правила распорядка. Ненависть, чистая и ясная, как горный лед, поднялась в нем, давая опору.

— Почему? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.

Слуга на мгновение замер, склонив голову набок.
— Простите, милорд?

— Почему он это сделал? — Ричард вскинул голову, глядя прямо в глаза мужчине. — Прошлой ночью. Зачем ему было… спасать меня?

Отредактировано Armando Riario (2025-07-22 22:20:18)

Неделя тянулась, как липкая патока. Дни были похожи один на другой, сменяясь, как страницы в скучной книге: утро, бульон, смена повязки, безмолвный обед, долгие часы разглядывания потолка, ужин, ночь. Жар возвращался теперь лишь короткими, злыми приступами к вечеру, словно отступающая армия, что огрызается последними выстрелами. Тело крепчало, но вот дух его чах в этой дорогой клетке. Лучше бы герцог Алва вызвал его к себе, дал указания, или приказал убираться обратно в Надор, но не оставлял вот так в неизвестности, подвешенным, словно муха в паутине.

Он был герцогом Надора, и был никем. Он был оруженосцем Первого Маршала, и у него не было никаких поручений.

Слуги скользили мимо, вежливые, как призраки, и непроницаемые, как гранитные скалы его родины. Они кормили его, меняли ему белье, но на все его попытки заговорить — узнать, где их соберано, что ему надлежит делать, — они отвечали вежливым молчанием или отговорками. Он был не пленником, но и не хозяином своего времени.

Сначала слабость держала его в комнате, но потом беспокойство и скука выгнали наружу. Он начал исследовать дом. Все здесь кричало о власти и вкусе, о богатстве, которое не прячут, а выставляют напоказ с ленивой небрежностью. Темное дерево, отполированное до зеркального блеска, холодный на ощупь шелк гобеленов, серебро, что не тускнело. Этот дом был полной противоположностью Надора — нищего замка-надгробного камня, где даже пыль была благородной и говорила о былом величии. Здесь же каждый предмет был свидетельством величия настоящего. И от этого Ричарду было тошно.
Сегодняшний вечер был особенно тяжел. Воздух в доме сгустился, стал вязким и душным, обещая ночную грозу. Ричард ворочался в постели, от скуки и безделья, и отсутствия хотя бы книг вынужденный считать минуты до сна, и вдруг тишина была нарушена. Внизу послышались торопливые шаги, негромкие голоса, привычный домашний механизм пришел в движение, обретя центр. Герцог Алва вернулся.

Сердце в груди Ричарда сделало неуклюжий скачок. Ну уж нет! Теперь его не остановят строгим взглядом и не отправят снова в постель! Неделя бездействия подошла к концу, дальше откладывать было нельзя. Это было бы проявлением неуважения к сюзерену, а Окделлы, даже в ненависти, блюли кодекс чести. Он должен явиться. Должен поблагодарить.
Натянув в впотьмах на себя форменный колет чёрно-синих цветов, который так омерзительно гармонировал со всем этим домом, он нашел Хуана в коридоре первого этажа. Тот отдавал какие-то распоряжения горничной, но при виде Ричарда замолчал и повернулся к нему.

— Я должен видеть его светлость, — сказал Ричард, и голос, отвыкший от разговоров, прозвучал немного хрипло. — Проводите меня.

Хуан на мгновение задержал на нем свой взгляд, словно взвешивая просьбу, затем молча кивнул и двинулся вперед по коридору. Он привел Ричарда не в кабинет, не в приемный зал, а к двери в дальнем крыле дома, откуда сочился тонкий золотистый свет и доносились странные, переливчатые звуки.

Хуан бесшумно приоткрыл дверь и отступил в сторону, предоставляя Ричарду войти самому.

Он шагнул за порог и замер.

Комната тонула в синем полумраке, оживляемом лишь беспокойным пламенем в камине. Воздух был густо пропитан запахом вина. На полу у кресла стояли две пустые бутылки, третья была начата. И в самом кресле, спиной ко входу, сидел Рокэ Алва. На плечи его был накинут широкий халат, а на коленях лежал странный деревянный инструмент, формой похожий на женскую фигуру. Пальцы герцога — те самые пальцы, что держали скальпель и шпагу, — бегло и нежно перебирали струны, и из-под них рождалась мелодия.

Ричард никогда не слышал ничего подобного. Музыка была дикой и тоскливой, страстной и ленивой одновременно. В ней слышался шум прибоя, крики ночных птиц и шепот влюбленных на узких, залитых луной улочках. Это была душа Кэналлоа, воплощенная в звуке. Душа его врага.

Он стоял на пороге, пойманный врасплох. Ожидающий увидеть полководца, придворного, холодного убийцу. Но не эту сцену, не эту синюю полутьму, пропитанную вином и меланхолией. Уйти? Вернуться утром, когда на лице герцога снова будет привычная маска из стали и скуки?

Нет. Клятва. Долг.

Ричард заставил себя сделать шаг вперед по мягкому ковру, который съел звук его шагов. Герцог не оборачивался, полностью поглощенный своей музыкой. Ричард прокашлялся. Звук получился жалким и потерялся в треске поленьев. Он должен был что-то сказать.

— Эр Рокэ...

Голос прозвучал тихо, почти вопросительно. Ричард почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он стоял посреди комнаты, неловкий, неуклюжий, как жеребенок, впервые увидевший огонь. Он не знал, что делать с руками, и бессознательно коснулся пальцами здоровой левой руки перевязанной правой.

— Я... — он сглотнул, заставляя слова сложиться в осмысленную фразу. — Я должен поблагодарить вас. За то, что вы вылечили меня.

Слова повисли в воздухе, неуместные и казенные. Он выполнил свой долг. И теперь ждал, что скажет чудовище, которое играло на гитаре и пило в одиночестве.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-22 22:20:34)

Приказ не был приглашением. Это была констатация факта, такая же незыблемая, как стены этой комнаты. Ричард шагнул с порога, и мягкий ковер поглотил звук его шагов, словно трясина. Каждый шаг был актом капитуляции, отдалявшим его от порога и втягивавшим глубже в синий, пропитанный вином сумрак.

Он остановился у стола, на котором россыпью драгоценных камней сверкал хрусталь. Они, конечно, пили вино вместе с унарами в Лаик, но это было совсем другое - веселье и вино дурманили голову, веселили шутками друзей, а здесь перед ним был сюзерен и убийца отца. Но приказ был ясен. Бокалы, кувшин. Его пальцы не двигались. Делить вино с этим человеком казалось предательством. Осквернением памяти отца, чей образ, строгий и скорбный, тут же встал перед глазами.

— У нас в Надоре пьянство считается грехом, — вырвалось у него, глухо и упрямо. Пришлось взять в руки отвратительно помпезный кувшин с вороньей головой, внутренне содрогаясь от того, насколько это разительно отличается от его родных устоев — скромности и чистоты. Прогнать от себя мерзкую, назойливую мысль, что эта высокоморальная чистота была рождена не добродетелью, а удушающей бедностью, где вино было роскошью для редких праздников, было сложно. Или дело было всё-таки в бедности, которая сквозила в дырах на вытертых и заштопанных гобеленах с изображением гордого вепря? Здесь же, в этом доме, не знали ни нравственности, ни нужды.

Резкий, рваный аккорд заставил его вздрогнуть.

— И не называйте меня эром, юноша. Эр — это человек чести. А у меня её нет.
Ричард только молча кивнул, плотно сжав губы. «Уж я-то знаю, что вы человек бесчестья», — пронеслось в его голове, обжигая холодом.

— Да, монсеньор.

— Наливайте вино, Ричард, и садитесь, раз уж пришли.

Второй приказ, еще более властный. Он был оруженосцем и должен был повиноваться. Его рука, когда он взял кувшин, слегка дрогнула. Серебряная голова ворона на крышке казалась омерзительной в своем пафосном уродстве. Она словно насмехалась над ним, над его гордым вепрем на заштопанных гобеленах.

Бокалы были такими тонкими, что он боялся дышать на них. Ричард таких не видел, но мог легко представить, сколько они стоят — баснословно дорого, как и всё, что находилось в этом доме. Он видел точно такое же стекло в доме у эра Штанцлера, но оно стояло в запертой витрине, как дорогое украшение,  и из него никогда не пили, хотя эр Август предлагал ему лёгкое разбавленное вино. Из таких бокалов должна была пить его мать, единственная женщина, достойная подобной роскоши, надорская святая, а не этот убийца, так откровенно кичащийся своим бесчестьем.

Скрипнув зубами, он подчинился. Наполнил один из дымчатых бокалов темной, почти черной жидкостью. Взял со стола новую, нетронутую бутылку и, обойдя стол, протянул ее своему сюзерену. Алва не стал утруждать себя бокалом. Он просто забрал бутылку, и в следующий миг пустая, только что бывшая в его руке, со звоном разлетелась об камни камина, осыпав очаг дождем зеленых искр.

Ричард отшатнулся. Этот жест — бессмысленный, расточительный, ведь стекло стоило очень дорого, жестокий, — сказал ему о Рокэ Алва больше, чем все слухи и легенды.

— Благодарю, уже намного лучше, — ответил он на запоздалый вопрос о руке, нерешительно опускаясь в свободное кресло напротив.

Все вокруг казалось сюрреалистичным, ненастоящим. Словно он снова бредил, и лихорадка, доводя все до абсурда, подсовывала ему воображаемых чудовищ в роскошных интерьерах. Но он был здесь. В кресле, от которого пахло кожей и сандалом, с бокалом баснословно дорогого вина в руке, которое в Надоре было не достать, и слушал музыку, которую никогда раньше не слышал.  Незнакомую, но чем-то цепляющую душу. Музыку своего врага.

Он заставил себя поднести бокал к губам. Вино было непривычно крепким, терпким, вяжущим. В нем не было и капли той медовой сладости, которой сдабривали напитки в Надоре, чтобы согреться долгими ледяными вечерами. Там всегда было холодно. Здесь же, в душной предгрозовой ночи, горел камин, превращая комнату чудовища в подобие уютной лесной поляны из дурного сна.

Музыка сменилась песней, дерзкой и отчаянной. Ричард не понимал слов, но чувствовал их ярость. Он ждал. Ждал, когда оборвется последний аккорд. И когда пальцы герцога наконец отпустили струны и потянулись к новой бутылке, он улучил момент. Ему нужен был приказ, поручение, простое и понятное действие, чтобы зацепиться за него в этом водовороте противоречий.

— Будут ли для меня какие-то указания... монсеньор? — поколебавшись, спросил он. Голос прозвучал слишком юно, слишком неуверенно. — Я здесь уже неделю. Наверное, я должен что-то делать?

Отредактировано Armando Riario (2025-07-22 22:22:30)

— Вы не у себя в Надоре.

Слова, сухие, как песок, ударили наотмашь. Нет, он не в Надоре. Надор был далеко, за сотнями лиг, за стеной из чужих лиц и чужих правил. Но Надор был в его крови, в его костях, в упрямо сжатых челюстях. И этот человек, убийца, сейчас заставлял его пить черную кровь Кэналлоа, словно пытаясь вытравить из него родной край ядом.

Он уже знал вкус этого вина. Первый глоток, сделанный из послушания, уже успел обжечь горло, прокатиться в желудок горячим комком. «Черная кровь», — так сказал Алва. Идеальное название. Ричард чувствовал, как эта чужая, темная кровь начинает свой путь по его венам.

А человек в кресле пел. Пел о смерти, о врачах-стервятниках, о презрении к слабости. Это была не песня, а манифест. Насмешка над всем, во что Ричарда учили верить: над долгом, над честью, над страданием, которое нужно нести с достоинством, а не топить в вине. Он пил еще, и еще. На ослабевший после болезни организм хмель действовал быстро. Комната начала слегка покачиваться, огни в камине поплыли, сливаясь в единое рыжее пятно. Туман, такой знакомый по лихорадке, снова начал застилать сознание, стирая резкие грани мира, превращая его в дурной сон. Ощущение было тошнотворно-знакомым, словно тело вспоминало горячку, но вместо боли была лишь вязкая, отупляющая тяжесть.

— У вас нет никаких обязанностей. Оруженосец мне не нужен. Так что вы вольны делать что хотите.

Мир замер. Даже треск поленьев, казалось, стих. Слова повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки разбитой бутылки, рассыпавшиеся перед камином. Не нужен.

Эта фраза была страшнее любого приказа. Его унижали в Лаик, его презирали при дворе за сам факт рождения, но он всегда был нужен — как мишень, как козел отпущения, как символ мятежа. Быть нужным, даже в ненависти, означало существовать. А Рокэ Алва одним ленивым росчерком пера вычеркнул его из жизни. Его клятва, принесенная на коленях, его честь, единственное, что у него осталось, — все это было брошено в лицо, как ненужная ветошь.

Что ему делать эти три года? Сидеть в этой золотой клетке, под взглядами безмолвных слуг, которые были точными копиями своего господина? Ждать, пока его ненависть заплесневеет от безделья, как сыр в забытом погребе?

Юношеский максимализм, не знающий полутонов, взорвался внутри него праведным гневом. Мир был прост. Есть черное и белое. Есть честь и бесчестье. Есть клятва, и есть ее нарушение. И нет ничего между.

— А сейчас – пейте.

Он пил, но уже не из подчинения. Он пил от ярости, от бессилия. Вино ударило в голову, и вместе с хмелем пришла отчаянная, безрассудная смелость. Он ощущал, как горит лицо, как гудят уши.

Алва поднялся, подошел к окну. Его силуэт на фоне ночного неба был силуэтом хищной птицы. Первый порыв ветра, ворвавшийся в комнату, принес с собой запах приближающихся молний и мокрой пыли. Он остудил горящие щеки Ричарда, но не остудил его гнев.

Вопрос о грозе был брошен небрежно, через плечо, словно Алва не разъяснял здесь его судьбу, а проводил вечер с собутыльником. И этот вопрос прорвал плотину.

— В Надоре грозы другие, — сказал Ричард, и его собственный голос показался ему чужим, слишком громким. Он поднялся с кресла, чувствуя, как пол уходит из-под ног, но упрямство держало его крепче, чем равновесие.

— У нас нет этой отупляющей духоты перед ней. Наш ветер пахнет железом и мокрым камнем. Гром не катается по небу, он раскалывает его, как топор, и эхо бьется о скалы, пока не оглохнешь. Наша гроза не приносит прохладу. Она приносит колючий холод, от которого стынет кровь. И молнии показывают не городские крыши, а голые, черные пики, готовые пронзить небо. У нас гроза — это не представление. Это война.

Он замолчал, сам пораженный своей тирадой.

Он сделал шаг к нему, покачиваясь.
— Я не имею права делать, что хочу, — твердо сказал он, глядя в спину своему новому сюзерену. Хмель делал его бесстрашным, а ярость — честным.

— Я принес вам клятву. Клятва Окделла — это не то, что можно отбросить, потому что она не нужна. Она нерушима. Так что приказывайте. Или я найду, как служить вам, сам. Даже если моя служба будет состоять в том, чтобы ненавидеть вас под вашей же крышей.

Он замолчал, тяжело дыша. Комната кружилась. В ушах шумело — то ли вино, то ли далекий, приближающийся гром. Он стоял посреди синей гостиной, шестнадцатилетний, пьяный, разгневанный, и не понимал ничего. Кроме одного: он будет действовать, даже если весь мир из этой золоченой клетки будет против него.

Дождь за окном зашуршал, первые капли, тяжелые и редкие, ударяли по стеклу, оставляя темные потеки. Ричард стоял, покачиваясь, ожидая ответной бури, наказания, гнева.

Но бури не последовало. Рокэ Алва просто смотрел на него. Его лицо на мгновение скрылось в ладонях, а взгляд синих глаз был колючим и до неприличия трезвым. Усталость, а не ярость, сквозила в каждом его жесте. Он не собирался играть в эту игру. Он ее отменил.

Слова герцога падали в оглушенное вином сознание Ричарда, как камни в омут, поднимая ил со дна. «У вас будет дом, защита, деньги и свобода». Он должен был бы радоваться. Любой другой на его месте счел бы это неслыханной удачей. Три года под покровительством самого могущественного человека в Талиге, без каких-либо обязательств. Но для Ричарда это было хуже каторги. Свобода, дарованная врагом, была самой прочной из цепей. Пренебрежение, с которым Алва отмахивался от его службы, задевало куда сильнее, чем любой удар. Словно он был неспособен на большее, чем просто существовать, как дорогая безделушка, которую выставили на полку, чтобы не мешалась.

Зачем? Зачем все это? Спасти от позора сына врага? Смешно. Держать поближе, под контролем? Но он сам давал ему свободу, отпускал в город, к женщинам и вину. Это не было похоже на контроль. Это было похоже на то, что ему, Ричарду Окделлу, просто нет места в мире этого человека. Ни как врагу, ни как оруженосцу. Никак. Ответов не было, и от этого голова, тяжелая от «Черной крови», раскалывалась на части.

Когда вспышка молнии на миг вырвала комнату из полумрака, а оглушительный раскат грома сотряс, казалось, даже стены, Ричард вздрогнул. Вино выжгло гнев, оставив лишь пепел растерянности.

— Я могу идти? — нетрезво спросил он.

Кивок головы Алвы, ленивый и безразличный, был разрешением. Ричард развернулся, неловко поклонился и побрел из комнаты, унося с собой запах вина и грозы. В своих покоях он рухнул на постель, не раздеваясь, и провалился в тяжелый, неприятный сон.

Утро встретило его безжалостно. Солнечный свет, пробившийся сквозь шторы, бил по глазам, а в голове стучал молот, отбивая такт вчерашней песне Алвы. Во рту был привкус старых монет и сожаления. Он сел, и мир качнулся. Нужно было вставать, первое поручение. Дикон вспомнил его с отвращением, но странным, затаенным любопытством. Свою кобылу, он, конечно, если не любил, то уважал за долгие годы службы его семье, но отказаться от нового коня не было никаких сил.

Конюшня в поместье Алва была похожа на храм. Высокие сводчатые потолки, безупречно чистая солома, начищенная до блеска латунь на сбруе. Воздух пах не навозом, а хорошим сеном, кожей и лошадьми. Конюх, молчаливый, как и все слуги в этом доме, подвел его к одному из денников.

Ричард замер, застыв перед раскрытой дверью. Это был не конь, это была сказка для послушных мальчиков, которым однажды сильно повезет в жизни.  Крупный вороной мерин, чья шкура лоснилась, как черный шелк. Мощная грудь, точеные ноги, умные, темные глаза. Рядом с ним его собственная кобыла из Надора, верная, выносливая, но костлявая и нескладная, показалась бы деревенской клячей. Этот конь стоил целое состояние. И конь был же оскорблением, не ему – а всем Людям Чести, вынужденным теперь терпеть бедствия от судьбы, когда навозники могли позволять себе раздавать такие роскошные подарки даже оруженосцам. Мысль о том, что его мать и сестра до сих пор прозябают в ветшающем замке, пересчитывая медяки, а он будет гарцевать на этом сокровище, уколола сердце острой иглой стыда.

Но… Каким прекрасным было это оскорбление. Когда конюх вывел Торо, Ричард провел рукой по его теплой, бархатной шее, конь ткнулся ему в плечо губами, и весь стыд, вся ненависть на мгновение отступили перед чистым, мальчишеским восторгом. Он, Ричард Окделл, сядет на этого коня. Пусть и временно, пусть и не хозяином, но он ощутит под собой эту мощь, эту красоту.

Оседлав Торо, он выехал за ворота. Конь шел легким, пружинистым шагом, словно не касаясь земли. И Оллария даже не казалась пристанищем предателей. Столица отличалась от серого, молчаливого Надора, как день от ночи. Вдоль широких улиц теснились дома с яркими черепичными крышами, из окон пахло свежим хлебом, жареным мясом и духами. Река Данар, перечеркнутая горбатыми мостами, несла на себе тяжело груженые баржи. Грохот колес, крики торговцев, смех, музыка — все это сливалось в единый гул, одновременно пугающий и пьянящий.

Ричард позволил Торо идти неспешной рысью, просто впитывая в себя этот чужой, бурлящий, непривычный мир. И в этот момент, на одной из площадей, где били фонтаны и прогуливались щеголи в ярких камзолах, он увидел его.

Эстебан Колиньяр.

Он стоял в окружении своих прихлебателей, такой же надменный и самодовольный, как и в Лаик. Заметив Ричарда на великолепном вороном коне, он нахмурился, а затем на его губах расцвела ядовитая усмешка. Он сделал шаг вперед, преграждая дорогу.

— Смотрите-ка, кто здесь! — его голос прозвучал на всю площадь. — Наш надорский вепрь! Да на какой лошадке! Видно, Ворон щедро платит за службу, – оглянулся он на своих прихлебателей, и те ответили радостным гоготом, обступая Торо вокруг.
— Скажи, Окделл, каково это — лизать сапоги человеку, который выпотрошил твоего папашу-изменника?
Кровь отхлынула от лица Ричарда. Шум города стих.
— Я слышал, ты даже благодарил его, — не унимался Колиньяр, наслаждаясь произведенным эффектом. — На коленях, как верный пес. Честь Окделлов, о которой так любил кричать твой отец-бунтовщик, теперь стоит не дороже шлюхи с портовой улицы.

Ричард побелел, как полотно для рубах, что мать сама отбеливала, грубой тканью стирая пальцы. Ненависть, которую он так старательно держал в себе, которую нельзя было показывать, чтобы не вылететь из Лаик, чтобы дожить там до Фабианова дня, ярость, которую он вчера утопил в вине, — все это взорвалось. Он спешился одним резким движением, перехватив поводья в перевязанную ладонь.

— Вы ничтожество, не способное ни на что, кроме как трепать языком, Колиньяр, — голос Ричарда был спокоен, и, но, видят четверо, как тяжело давалось ему это спокойствие.
— Вы оскорбили честь моего дома и имя моего отца. Я вызываю вас.

На площади воцарилась тишина. Колиньяр на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки, скривив губы в презрительной ухмылке.
— С радостью проучу щенка предателя.

— Сегодня. На закате, у Старой Башни, — отчеканил Ричард. — Я буду без секундантов.

Он не стал дожидаться ответа. Развернулся, вскочил в седло и, пришпорив Торо, от которого отпрыгнули дружки Эстебана, понесся прочь, не разбирая дороги. Восторг от коня, от города, от призрачной свободы — всё это теперь было неважно, осталась только бурлящая, сжигающая сердце, как пламя дракона, злость. И он, наконец, сможет отомстить за каждое брошенное этим навозником слово.

Вернувшись в поместье Алва, он отдал Торо конюху и прошел в дом, а вечером, когда начало смеркаться, он вновь нашел Хуана.

— Мне нужно видеть его светлость.

Когда его провели в кабинет, где Алва разбирал какие-то бумаги, Ричард замер на пороге, не поднимая глаз, чтобы не выдать лицом своё колотящееся сердце:
— Монсеньор, я прошу разрешения отлучиться в город ещё раз.

Кровь мгновенно ударила в щеки, и Ричард почувствовал, как его лицо предательски горит. Его лицо всегда выдавало его с головой — искусству элегантной лжи в суровом Надоре не учили, ложь, как и многое другое, считалась непристойной для Повелителей Скал, а в Лаик за любую фальшь капитан Арамона сдирал три шкуры. Он чувствовал на себе ироничный, всевидящий взгляд Алвы и был уверен, что любая ложь прозвучит нелепо и жалко.

— Нет, монсеньор, — выдавил он, чувствуя, как немеют губы. — Я… договорился встретиться с друзьями. Из школы.

Слова прозвучали фальшиво даже для его собственных ушей. Он отвел взгляд, не в силах выдержать изучающий, чуть насмешливый взгляд синих глаз. Он был уверен, что Алва видит его насквозь.

Наступила пауза, показавшаяся Ричарду вечностью. Затем Алва едва заметно усмехнулся, одними уголками губ. Он снова опустил взгляд на свои бумаги, словно теряя к сцене всякий интерес.

— Идите, — бросил он, вновь принимаясь за письмо. — Развлекайтесь.

Ричард пробормотал неловкое «благодарю», попятился и выскользнул за дверь, чувствуя на спине взгляд, которого не было.

Он спустился на конюшню, где его уже ждал оседланный Торо. Конь фыркнул, выпустив облачко пара в холодный воздух, и ткнулся носом в его ладонь. Почти как друг, хотя и знал нового ездока всего полдня, и Дикон почувствовал укол одиночества, такой острый, что перехватило дыхание. В Лаик на его стороне были бы Арно, Катершванцы… Здесь он был один. Один, на чужом коне, под чужой крышей, собираясь защищать свою честь.

* * *

Дорога к Старой Башне была долгой и тихой. Торо шел уверенным, размеренным шагом, и стук его копыт о булыжник был единственным звуком в засыпающих переулках. Полуразрушенная, поросшая плющом, башня стояла на пустыре, как кривой зуб в челюсти города. Идеальное место для дел, которые не любят свидетелей.

Дуэль была глупостью. Ричард это понимал — той частью сознания, что еще помнила наставления и долг. Если бы отец был жив, он бы не просто запер его в замке. Он бы посмотрел на него так, что Дик провалился бы сквозь землю от стыда. Но отца не было. Была только его честь, втоптанная в грязь словами Эстебана Колиньяра, и память, которую Дик поклялся защищать хоть голыми руками.

Когда на ратуше пробило десять, башня тонула в чернильной темноте. Он ждал, чувствуя, как колотится сердце. Ждал и почти надеялся, что Колиньяр не придет. Струсит. И можно будет с презрением выдохнуть и уехать, сохранив и лицо, и жизнь. Но нет. Из тени башни шагнула долговязая фигура, а за ней — две тени помельче, вечные прихвостни.

– Прекрасный вечер, герцог Окделл, не правда ли? – наглая, знакомая до тошноты ухмылка блеснула в полумраке.
– Превосходный, маркиз, – Дик сплюнул слова, как отраву. Каждая секунда обмена любезностями казалась издевательством, с теми, кого хотят убить, не разговаривают. Не размениваются на любезности. Внутри все горело и требовало одного — заткнуть этот лживый рот.  Он стащил с себя форменный колет Алва, стесняющий движения, швырнул его на камни и выхватил шпагу.
Колиньяр не заставил себя ждать. Его выпад был мгновенным, подлым, без всяких салютов и правил.
– Я не сомневался, что вы торопливы, маркиз, – прошипел Ричард, отбивая удар. Звон стали ударил по нервам.

Колиньяр не фехтовал. Он танцевал. Тот самый танец, отточенный в Лаик, который Дик ненавидел всей душой. Легкий, издевательский, смертоносный. Каждый его выпад был ловушкой, каждое парирование — прелюдией к уколу. Его шпага не билась о клинок Ричарда — она пела, тонко и зло, облизывая сталь, выискивая щель в защите.

Ричард, привыкший брать силой, давить, ломать, вдруг почувствовал себя неуклюжим медведем. Его выпады вязли в воздухе. Колиньяр не отражал их — он уводил их в сторону ленивым движением кисти, и тут же его собственное острие молнией нацеливалось в руку, в бок, в ногу.

Это была не дуэль, а игра кошки с самонадеянной мышью.

Холодный гнев, с которым он приехал сюда, испарился, оставив после себя липкий, тошный страх. Он не просто уступал — он был на голову ниже. Черт бы побрал Лаик и всех их тренировки! Эстебан стал еще быстрее, еще точнее, чем в дни их соперничества в школе. Дыхание сбилось, в легких горело. Рука, державшая шпагу, налилась свинцом. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью. Но сквозь пелену усталости Ричард заметил — Колиньяр тоже дышал глубже. Его улыбка все так же играла на губах, но в ней появилось что-то хищно-сосредоточенное. Он тоже уставал. Он должен устать. Он не может не устать!

Эта мысль придала сил. Он пошел вперед, вкладывая в удары все упрямство. И Колиньяр, почувствовав, что грубая сила может в итоге проломить его идеальную технику, решил закончить игру.

Он сделал резкий, низкий финт, заставивший Ричарда отвлечься на ноги противника. Пока взгляд Дика был внизу, свободная рука Колиньяра черпнула с мостовой горсть пыли и мелких камней.

Что-то сыпучее ударило Ричарду в лицо. Глаза обожгло тысячью игл. Он инстинктивно мотнул головой, отшатнулся, ослепленный и дезориентированный,а потом почувствовал, как плечо пронзило огнем. Точный, выверенный укол, рассчитанный не на то, чтобы убить, а на то, чтобы унизить.

– Видишь, Окделл? – голос Колиньяра был тихим, почти интимным, и от этого еще более мерзким. – Ничего не изменилось со времен Лаик. Ты все та же грубая неуклюжая Скала, а я... Я все так же играю с тобой. Может, сдашься, как тогда?

Злость, страх, унижение, боль от подлого трюка — все смешалось в один раскаленный, слепой ком ярости. Ричард взревел. Не как герцог, не как дворянин, как загнанный зверь. Не утруждая себя сменой стойки, он просто перехватил шпагу в левую, еще здоровую руку и бросился вперед. Не фехтовать. Убивать.

Колиньяр отшатнулся. В его глазах впервые за вечер мелькнуло недоумение. Он был готов к финту, к защите, к отчаянному уколу. Он не был готов к этому — к грубому навалу, к ревущему безумию, к силе, лишенной всякой техники. Его идеальная защита смялась. Он парировал первый удар, почти потеряв равновесие. Второй — с трудом. А третий, нанесенный со всей звериной мощью отчаяния, вывернул ему кисть.

Шпага со звоном отлетела на камни. А следующий взмах Ричарда, уже не фехтовальный, а мясницкий, полоснул опешившего Колиньяра снизу вверх, от подбородка до виска.

Маркиз рухнул на колени, а потом и вовсе завалился набок, заливая мостовую кровью. Его дружки замерли в ужасе.
Ричард стоял, покачиваясь, и тяжело дышал. Плечо горело адским огнем, по сорочке расплывалось алое пятно, колени дрожали так, что он едва не упал. К горлу подкатила тошнота. Он смотрел на сжавшегося на земле врага, жалкого, беспомощного и завывающего. Колиньяр не умрёт, если ему повезет найти толкового лекаря, но толстый, уродливый шрам через всё лицо останется на всю жизнь.

Мир вернулся не сразу. Сначала это был звук — сдавленный крик Колиньяра, похожий на визг подрезанного кролика. Затем — запах. Собственная кровь пахла железом и ржавчиной, смешиваясь с ароматом влажной после ночного дождя земли. И, наконец, — ощущение. Победа на вкус была как металл и пыль. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как его врага, скулящего и закрывающего лицо руками, уводят его прихлебатели. Ричард видел, как темные капли падают на траву, и чувствовал дикий, первобытный восторг. Он сделал это. Он, Ричард Окделл, заткнул эту грязную пасть. Навсегда.

Азарт боя, заставлявший держаться на ногах, стек с него, как талая вода с крыш надорского замка, оставив после себя звенящую пустоту и острую, жгучую боль в плече. Рана горела, напоминая о себе с каждым ударом сердца. Голова кружилась, ноги стали ватными. Он оперся на стену башни, чувствуя, как холодный, мокрый камень остужает разгоряченную кожу. Он победил. Но что дальше? Как ему быть? Как сказать Первому Маршалу о том, что он сделал, и как вернуться под его крышу? Впервые за последние сутки он задумался о последствиях. Мысль была слабой, тонущей в эйфории отмщения, но она была.

И в этот миг, когда площадка опустела и остались лишь он и ночной туман, из тени вышла фигура. Хуан. Бесшумный, непроницаемый, как всегда.

И вкус триумфа, горячий и пьянящий, скис во рту. Ему не нужно было ничего объяснять. Его неумелая ложь,  «встреча с друзьями», первая в жизни дуэль, казавшаяся триумфальной – и в ней он был ребенком, которого нянька держит за лямки, чтобы не упал, и  за которым послали надсмотрщика, чтобы убедиться, что он не натворит слишком много бед. Не победителем, которого встречают с почестями, а провинившимся школяром, которого пришли забрать после драки за школой.

— Уже поздно, монсеньор. Опасно гулять по городу в такой час одному. Идемте, я вас провожу.

В голосе слуги не было ни укора, ни сочувствия. Лишь констатация факта. Ричард молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он позволил Хуану помочь ему взобраться на Торо, и всю дорогу обратно до особняка он ехал, как во сне, цепляясь за луку седла. Каждое движение коня отдавалось болью в плече, мир плыл перед глазами, и шум в ушах заглушал утренние звуки просыпающегося города.

Он ехал сквозь два города. Один был настоящим — Оллария просыпалась, пахла хлебом и дымом, скрипела телегами, начинала свой дневной гул. Другой город был в его голове. Там, на залитой кровью площадке, он снова и снова видел лицо Колиньяра в момент удара — и пьянел от гордости. Он сделал то, что должен был. Он тверд и незыблем. Но потом он видел бесстрастное лицо Хуана, выходящего из тени, и гордость сменялась жгучим стыдом. Что теперь скажет Алва? Накажет за ложь? Высмеет за то, что его пришлось забирать с поля боя, как подранного щенка?

Хуан не просто проводил его до особняка. Он провел его по гулким коридорам, мимо безмолвных слуг, прямо к дверям кабинета Первого Маршала, ввел его внутрь, словно доставил обещанную посылку, и оставил стоять на пороге. Ричард ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Он был бледен, волосы прилипли ко лбу, на щеке застыли грязные разводы — след пыли, которую Колиньяр бросил ему в лицо.

— Вы убили его?

Слово «убили» обожгло его. Убил? Нет, он не убийца. Он защищал честь. Ричард вскинул на сюзерена взгляд огромных серо-голубых глаз, наследие Мирабеллы Окделл, и молча закусил бледную губу, не решаясь раскрыть рта.Лгать было бессмысленно. Хуан все видел. Но и сказать правду — значило признаться, что он ослушался, сознательно солгал, ввязался в уличный спор, как грязный попрошайка из подворотни, а не дворянин, который должен был проявить спокойствие, развязал дуэль...  Хотя... Формально он не солгал. Он действительно встретился с тем, с кем учился в школе.
Взгляд синих глаз оторвался от книги.

— До первой крови?

Ричард опустил глаза на свое плечо.

Он поплелся за Алвой, как приговоренный. Дверь в стене, о которой он не знал. Комната, похожая на логово алхимика.
Слова прозвучали как приказ, не терпящий возражений. Алва подошел к одному из шкафов и распахнул створки. Ричард замер. За дверцами скрывался не хаос бумаг, а идеальный, почти пугающий порядок аптекарского кабинета. Десятки склянок, баночек, туго скатанные бинты, блестящие на полке хирургические инструменты. Этот человек, казалось, был готов ко всему — и к войне на поле боя, и к войне в собственной гостиной.

— Я… — начал Ричард, но голос его подвел. Он был горд. Он отомстил, он заткнул Колиньяру рот навсегда. Но сейчас, под этим холодным, оценивающим взглядом, перед лицом этого необъяснимого, деловитого спокойствия, вся его гордость съежилась. Он чувствовал себя глупым мальчишкой, который разбил дорогую вазу и теперь не знает, что сказать. Он боялся не наказания, а этой пугающей, непонятной реакции.

Дик стянул через голову рубаху, морщась от боли, и бросил ее на пол.

— Он оскорбил моего отца, — наконец выдавил он, глядя в пол. Это было не оправдание. Это была единственная правда, которая у него была. — Я не мог этого стерпеть.

Рокэ Алва двигался с неторопливой, отточенной точностью. Он хоть что-то в своей жизни делал иначе, с чувствами на лице? Или даже с женщинами наедине оставался таким же невозмутимым, будто выбирает камзол с утра? Устыдившись неподобающей мысли, Ричард, несмотря на бледность, пошёл красными пятнами по щекам, отворачивая лицо. Звук льющейся в таз воды был единственным в комнате, и он бил по нервам. Здесь пахло травами,  чем-то острым и лекарским. За такой шкафчик лекарь в Надоре, старый Француа, едва переставляющий ноги, и служащий семье уже даже не за деньги, а по привычке, отдал мы последние зубы. Поймав себя на том, что снова сравнивает роскошный в каждой мелочи дом Первого Маршала с проигрывающим, куда не посмотри, родным замком, Дикон сжал зубы, и втянул пропахший лекарствами воздух глубже.

— Сядьте, — приказал Алва, и Ричард безвольно опустился на край низкой банкетки, не решаясь посмотреть на него.

Алва подошел, мокрая, холодная ткань коснулась раны, и он зашипел, дернувшись. Боль была резкой, но какой-то правильной, чистой. Вопрос был брошен небрежно, но он заставил Ричарда поднять голову. Волна мстительной радости снова поднялась в нем, заглушая боль.

— Он больше не будет оскорблять имя Окделлов. И другие тоже не получится. Не раскроет рта, — вырвалось глухо и упрямо. Он смотрел прямо перед собой, на ряды склянок в шкафу. Это было правдой. Это стоило и боли, и этого унизительного лечения. Как будто он специально напрашивается.

Что-то едкое и обжигающее коснулось раны, Ричард вскрикнул, закусив губу и вцепившись пальцами левой руки в край банкетки.  В глазах потемнело, комната качнулась.
— Придержите.

Он послушно прижал ладонью пропитанную лекарством ткань к своему плечу. Его пальцы дрожали. Это было так странно. Второй раз за неделю этот человек, убийца его отца, ковырялся в его ране. Так не должно было быть. Он должен был бы кричать на него, ненавидеть, а вместо этого сидел, как побитый щенок, и позволял себя лечить. И чувствовал, как щеки продолжали огнем. Его поймали, как мальчишку, стянувшего пирожок с кухни. И не стали даже ругать. Просто констатировали факт. Это было хуже любой порки. Он ожидал гнева, наказания, а получил лишь сухой, безразличный совет.

— Идите спать, Ричард. На сегодня с вас достаточно развлечений.

Он поднялся, как будто уже сне, прижимая руку к груди, и побрел в свою комнату. Он ожидал, что его вышвырнут, а его отправили спать. Он был готов к буре, а получил штиль. И эта тишина пугала и сбивала с толку больше, чем любой крик.

* * *

Утро было серым. Плечо ныло, мышцы, не привыкшие к настоящему бою, гудели. Когда слуга сообщил, что его светлость ждет сеньора Окделла к завтраку, первой мыслью Ричарда было отказаться. Сказать, что ему плохо, что рана болит и его лихорадит. Спрятаться в своей комнате, зарыться под одеяло и не видеть этого человека, не вести с ним этих странных, выматывающих разговоров.

Но он не мог. Во-первых, это был приказ, а приказа сюзерена он ослушаться не мог. Во-вторых, к своему стыду, он умирал от голода, проснувшись с урчащим животом и мыслями о том, что вчера так и не успел поужинать. Ослабевший организм, переживший болезнь и драку, требовал еды с настоятельной, животной силой. И эта простая, приземленная потребность перевесила и страх, и гордость.

Догадливый Хуан, человек ли он вообще, или тоже семя Леворукого, как и его господин, прислал мальчишку с кухни, чтобы тот помог раненому Ричарду одеться, он же принес свежую сорочку взамен испорченной, и помог подвесить руку на перевязь.

Есть левой рукой было непривычно, но не так, как размахивать шпагой, а потому справлялся Дикон отменно. С долей стеснения думая, конечно, о том, что стоило бы быть скромнее, и не сметать всё с тарелок так быстро, а проявить аристократическую сдержанность, но голод был сильнее. К тому же уколотую гордость исцеляла мысль о том, что так он истребляет запасы Алва, и живот с головой сходились в балансе.

Так что за завтраком он со всем приличием молчал, не начиная разговор первым, и не поднимая от тарелки глаз, и уже решил, что так и будет, но вдруг Алва заговорил, и Ричард замер с куском хлеба на полпути ко рту. Он ослышался?
Он посмотрел на Алву, пытаясь найти в его лице подвох, насмешку, издевательство. Но там не было ничего.

— Я принял решение. Раз уж вам нравится ввязываться в дуэли… когда вы снова сможете поднять шпагу, я начну учить вас фехтованию.

Ричард замер. Он медленно поднял голову, уверенный, что ослышался. Но Алва смотрел на него все тем же спокойным, изучающим взглядом.

— Тогда, возможно, в следующий раз мне не придется латать на вас дыры.

Вот оно. Укол. Но он был почти… Шутливым? Нет, это слово не подходило к Алве. Но в этой фразе не было злости, не было гнева. Только сухая, деловая констатация, и под ней — что-то еще, чего Ричард не мог понять. Это было похоже на… Поддержку?

Бред.  Как может Рокэ Алва поддерживать сына человека, которого он убил? Зачем ему это? Этот вопрос снова завис в голове Ричарда, не найдя ответа.

Но факт оставался фактом. Его не наказали за ложь. Его не отчитали за дуэль. Вместо этого ему предложили то, о чем мог только мечтать любой мальчишка в Талиге — уроки от лучшего фехтовальщика страны.

Изумление вытеснило все остальные чувства. Ненависть, страх, гордость — все смешалось в один большой, звенящий ком в его голове. Рокэ Алва, убийца его отца, предложил ему меч. И в этот момент, впервые за все это время, Ричард почувствовал не ненависть, взрощенную матерью и заветами, а растерянное, совершенно неуместное любопытство. И капельку благодарности, которую он тут же постарался затоптать поглубже, как ядовитую змею.

* * *

Всё, что ощущал герцог Жоан-Эразм Колиньяр – это ярость, раскаленная добела, словно металл в кузне. Она вспыхнула, как только лекарь отступил, и он увидел, что выродок Окделл сотворил с лицом его сына.

Это был не просто порез, не благородный шрам, полученный в честном бою. Это была уродливая, глубокая борозда, пересекающая щеку Эстебана от скулы до самого уголка губ, искажающая его лицо в вечной, кривой усмешке. Это было клеймо. Публичное унижение, вырезанное на лице наследника дома Колиньяр. Все, что он строил — репутацию, влияние, уважение, — все было осмеяно этим одним взмахом шпаги в руках сына мятежника. Эстебан рыдал, но не столько от боли, сколько от бессилия и стыда. И каждое его всхлипывание было ударом молота по нервам Жоана-Эразма.

В первые минуты это был просто гнев отца, слепой и всепоглощающий. Но когда первая волна схлынула, на ее место пришел холодный, расчетливый гнев третьего по влиятельности человека государства. Это было не просто оскорбление его семьи. Это был вызов всей системе, которую он представлял. Позволить этому сойти с рук — значило признать, что дикие, варварские кодексы этих вымирающих «Людей Чести» все еще имеют вес. Значило позволить тени мятежа снова упасть на столицу.

Нет. Он этого не допустит.

— Карету! — приказал он, и слуги бросились исполнять, не смея поднять на него глаз.

Он не будет писать писем. Он не будет отправлять гонцов. Он поедет сам. Он, вице-кансильер Талига, явится в логово этого кэналлийского Ворона и потребует справедливости. Не чести, не сатисфакции, а закона. Того самого закона, который ставит его, Колиньяра, верного слугу Олларов, выше любого Окделла, будь он хоть трижды герцогом.

Путь до особняка Алвы показался ему одновременно и слишком коротким, и бесконечно долгим. Он сидел на бархате сидений, глядя в окно на проплывающие улицы, но не видел их. Он видел лицо своего изувеченного сына. Он репетировал свою речь, оттачивая каждое слово, наполняя его праведным гневом и силой своего положения.

Особняк Алвы встретил его холодной, надменной тишиной. Все здесь было безупречно, отполировано, совершенно — и от этого совершенно безжизненно. Этот дом был памятником не человеку, а его власти. Каждый слуга, замиравший на его пути, двигался с бесшумностью тени, и в их пустых, вышколенных взглядах Колиньяр видел лишь отражение их хозяина — холодное, презрительное и чужое. Это только подстегнуло его ярость.

У дверей столовой, куда вёл его дворецкий, его путь преградила фигура в темной ливрее. Главный слуга, Хуан. Его лицо было лишено всякого выражения.

— Его светлость занят, милорд.
— Он примет меня! — прошипел Колиньяр, вкладывая в свой голос всю тяжесть своего титула и должности. Он не собирался препираться со слугой. Он отстранил его с той уверенностью, которую дает власть и праведный гнев. — Немедленно!

Слуга отступил, открывая путь. Жоан-Эразм набрал в грудь воздуха. Он был здесь, чтобы требовать крови, и он ее получит. Герцог толкнул тяжелую дубовую дверь, он не входил - он врывался.

Столовая, где этот кэналлийский выскочка, как ни в чем ни бывало, завтракал, встретила его оскорбительным спокойствием. Рокэ Алва сидел за столом, в его руке был бокал с вином, а на лице — маска ленивого безразличия. Но взгляд Колиньяра метнулся дальше. У противоположного конца накрытого стола сидела еще одна фигура. Бледный юноша с перевязанным плечом.

Ричард Окделл.

В этот миг вся тщательно выстроенная речь вице-кансильера рухнула. Ярость отца, первобытная и слепая, затопила его. Он увидел не оруженосца, не политический символ. Он увидел убийцу своего сына, сидящего здесь, под защитой, и почти невредимого.

— ТЫ! — рык вырвался из его груди, и он, забыв про Алву, сделал шаг к Ричарду. Инстинктивное движение хищника, заметившего жертву. — Ты, отродье предателя! Ты смеешь сидеть здесь после того, что сотворил?!

Он остановился в паре шагов, впиваясь в Окделла взглядом, полным яда. Он не собирался его трогать. Пока нет. Он повернулся к Алве, указывая на Ричарда дрожащим от ярости пальцем, словно представляя вещественное доказательство.

— Вот он, Алва! Вот ваш щенок, который проливает кровь верных слуг короны! Вы будете сидеть здесь и пить свое пойло, пока он, упиваясь своей безнаказанностью, прохлаждается под вашей крышей?!

Он снова перевел взгляд на Ричарда, который смотрел на него с упрямой, ненавистной гордостью. Точно так же, как смотрел его сгнивший в земле отец. Яблоко от яблони.
— Посмотри на него! Он даже не раскаивается! Он гордится своим грязным делом!

Наконец, он заставил себя отвернуться от мальчишки и вновь сосредоточиться на главном виновнике.

Жоар-Эразм навис над столом, его багровое лицо было искажено гримасой гнева.

— К Леворукому все приличия! — взорвался Колиньяр, ударив кулаком по углу стола. 
— Ваш щенок, ваш выродок Окделл, изуродовал моего сына!  Он вызвал его, спровоцировал его и намеренно изувечил! Вы понимаете, что это значит для будущего наследника дома Колиньяр?! Это было нападение! Мерзкое, подлое нападение! Сын предателя, которого вы пригрели из одному вам ведомого каприза, располосовал лицо моему Эстебану! Он обезображен! Вы понимаете это, Алва?!

Он отступил на шаг, выпрямляясь и обретая голос государственного чиновника. Его личная ярость переплавилась в холодную сталь официального обвинения.

— Я пришел к вам не как отец, но как вице-кансильер Талига. И я требую правосудия. Этот Окделл — не просто ваш оруженосец. Он символ старого мятежа, который вы, по какой-то причине, решили оживить и нарядить в свои цвета. Позволить этому сойти с рук — значит плюнуть в лицо королю и закону! Это дело чести не только моего дома, но и всего королевства! Позволять сыну мятежника безнаказанно калечить верных слуг короны — значит поощрять смуту!

Он сделал паузу, впиваясь взглядом в спокойное лицо Первого Маршала.
— Я требую, чтобы вы немедленно выдали его. Я требую его ареста. Я требую публичного суда и наказания, чтобы каждый в этой столице видел, что бывает с теми, кто поднимает руку на верных подданных Его Величества. Он должен быть выпорот на площади и с позором лишен своего незаслуженного титула!

Голос Колиньяра гремел в тишине кабинета.
— Это ваша прямая ответственность, Рокэ. Этот щенок носит вашу ливрею.

Рокэ Алва закончил говорить. Тишина, что наступила после, была тяжелее, чем громогласные обвинения. Каждое слово Первого Маршала было отточено, как лезвие, и направлено не на защиту, а на унижение. Жоан-Эразм Колиньяр слушал, и раскаленная ярость отца внутри него медленно остывала, превращаясь в холодный, свинцовый гнев политика. Этот кэналлиец играл с ним, как кошка с мышью, наслаждаясь каждым своим словом. Он не просто защищал мальчишку — он демонстрировал свое презрение к дому Колиньяр и к самому вице-кансильеру.

Но он был не просто отцом. Он был третьим человеком в королевстве. И у него были свои козыри.

Колиньяр едва заметно усмехнулся, когда Алва поступил так, как поступал всегда, предсказуемо предложил ему сатисфакцию. Варвар, решающий все проблемы клинком.

— Вызывая меня на дуэль, вы пытаетесь свести политический спор к уличной драке, Алва. Это недостойно моего положения. Я не стану марать руки, — он сделал паузу, давая словам набрать вес. — Но и вы не думайте, что на этом все закончится.

Он шагнул к столу, его взгляд был тверд и холоден. Он больше не кричал. Он говорил как вице-кансильер.

— Вы правы. Дуэль была. И оба участника должны понести наказание, как того требует закон, подписанный Его Величеством. Но есть разница. Один — наследник верного дома, опора трона. Другой — сын предателя, чье имя само по себе является оскорблением короны. Вы взяли его под свою защиту, и это был ваш выбор. Но теперь этот «оруженосец» пролил кровь. И это уже не просто мальчишеская ссора. Это прецедент.

Вице-кансильер не стал бы вице-кансильером, если бы не умел проигрывать битвы, чтобы выиграть войну.

Он сделал шаг назад, от стола, создавая дистанцию. Его голос был спокоен, почти примирительно.
— И вы снова правы. Мой сын ошибся, позволив втянуть себя в эту забаву. Он получил жестокий, но, надеюсь, полезный урок. Я заберу свое требование о суде.

Это была маленькая победа для Первого Маршала – показательно пойти у того на поводу. — Я заплачу предписанный законом штраф за своего сына. И оплачу услуги лекаря для вашего оруженосца, и мне плевать, примете вы эти деньги, или нет, — добавил он, и это прозвучало как великодушный жест, а не как признание поражения.

— Мы уладим это тихо. Без лишнего шума. Вы правы, не стоит волновать двор из-за мальчишеской глупости, я погорячился, поймите и простите взволнованного отца.

Он повернулся, чтобы уйти, но у двери остановился.

— Однако, Рокэ, — сказал он, не оборачиваясь, — есть вещи, которые не смываются ни кровью, ни золотом. Вы сделали свой выбор в День Святого Фабиана. Вы взяли этого Окделла под свою защиту. И с этого дня каждый его шаг, каждая его ошибка, каждая капля пролитой им крови — это ваша ответственность. Не передо мной. И не перед королем. А перед всем Талигом.

Он обернулся, и на его лице была холодная, многообещающая улыбка.

— Я буду наблюдать. С большим интересом. И ждать. Рано или поздно щенок снова ошибётся, потому что не может не ошибиться – в нём течет порченная кровь Окделлов. И я очень надеюсь, что в следующий раз его жертвой окажется кто-то более значительный, чем мой сын. Потому что тогда вам не помогут ни ваша шпага, ни ваше красноречие.

Он слегка поклонился, как равный равному, и вышел, оставив Рокэ Алву в тишине столовой наедине с его оруженосцем.
Он просыпал порох, вытолкнув из бочки затычку, а после проложит бикфордов шнур и будет терпеливо ждать, когда можно будет высечь искру, чтобы разнести весь этот дом.

* * *

Он сидел, застыв над тарелкой с остывающим омлетом из перепелиных яиц, и чувствовал себя призраком. Призраком, из-за которого в столовой бушевала гроза, к которой он был всего лишь предлогом. Полем битвы для двоих, каждый из которых видел в нем лишь оружие или помеху.

Когда герцог Колиньяр ворвался в кабинет, Ричард застыл, словно мраморное изваяние из коллекции Алва, инстинктивно готовый к новому нападению, и только сжимал в руке словно вросшую в неё трёхзубую вилку, так и забыв ту отпустить.
А потом заговорил Рокэ Алва.

Ричард слушал, и в его душе происходило странное. Он ожидал, что Алва его выдаст. Не моргнув глазом, отдаст его на растерзание, чтобы избежать политического скандала. Это было бы логично, в стиле того чудовища, о котором ему рассказывали всю жизнь – зачем портить свою репутацию ради чужого выродка? Ради порченной крови Окделлов, о чем не преминул напомнить Колиньяр?

Но Алва не просто защищал его. Он делал это с холодной, убийственной элегантностью. Он превращал обвинения Колиньяра в пыль, выворачивал его слова наизнанку, играл на его гневе, как на струнах гитары прошлой ночью. Каждая фраза Алвы была отточенным ударом клинка. Он не оправдывал Ричарда — он уничтожал его обвинителя. Он не говорил о чести — он говорил о правилах игры, которые Колиньяр-младший нарушил, и сам за это поплатился. Равноценный размен.

Когда Алва с ленивой небрежностью предложил Колиньяру сатисфакцию, Ричард перестал дышать. Он видел, как побледнел вице-кансильер. И в этот момент он впервые понял, что такое настоящая власть. Не ярость, не крики, не угрозы. Тихая, ледяная уверенность в том, что ты можешь предложить врагу смерть, и он не посмеет ее принять.

Когда Колиньяр ушел, в кабинете повисла тишина, застывшая, словно морозный узор на зимний надорских витражах. Ричард все еще сидел с вилкой в руке, чувствуя себя словно побывавшим в шторме и чудом выжившим по воле стихии. Шторм прошел, оставив после себя разрушения в его душе. Ненависть к Алве, прочный фундамент его мира, дала еще одну глубокую трещину. Этот человек только что защитил его, да, не как сына врага, которого он пощадил, а как свою собственность. Как свой стул или подсвечник на каминной полке. Это было одновременно и унизительно, и странно обнадеживающе.

Алва повернулся к нему. Его лицо было, как всегда, непроницаемо.

Ричард сглотнул, горло пересохло. Он должен был что-то сказать. Поблагодарить? За что? За то, что его использовали как фигуру в политической игре? Промолчать? Это было бы трусостью.

— Я… — начал он, и голос его прозвучал глухо. — Я не просил вас меня защищать.
Слова вырвались сами собой, упрямые и мальчишеские. Он тут же пожалел о них, но было поздно.