Утро было холодным, осень вступала в свои права полными шагами, повисая на ветках, черепице, унылых листьях тяжелыми каплями осевшего тумана. Сползал по плитам двора губернаторского дома, выделенного для дуэли, делая их скользкими. От нервов сводило желудок, шпага в руке была ледяной и чужой. Дик боялся, что так и не уснёт ночью - , не смотря на тренировки, уверенность в собственной правоте трясло так, что руки ходили ходуном. Он пытался отрешиться, читать книгу при свете огромного подсвечника, открыть окно, закрыть окно, пока слуга не принёс уже ближе к полуночи кружку с воняющим на весь коридор горячим пойлом со словами «Его Светлость велел заварить это для вас, поможет уснуть».

И правда помогло. От любого другого Дик бы не принял таких сомнительных передач, но из рук Алвы он готов был выпить любую дрянь, даже если от неё разило за милю пустырником, а от горечи сводило рот.

Офицеры выстроились полукругом, напряжённо переговариваясь шёпотом. Подобного зрелища ещё не видел Варастский гарнизон - шестнадцатилетний оруженосец Первого Маршала против барона Карваля, опытного воина в два раза старше себя, да к тому же – одного из тех, кто яростно сопротивлялся восстанию Окделла - старшего.

Карваль стоял, разминая плечи, и с легкой, снисходительной усмешкой наблюдал, как его противник снимает камзол, оставаясь в одной рубашке. Мальчишка. Высокий, худой, с острыми, почти девичьими чертами лица и огромными серыми глазами, в которых плескался праведный гнев. Карваль видел таких сотни. Горячая кровь, никакого опыта, и умение только одно — прятаться за широкой спиной своего покровителя и тявкать оттуда.

Сегодняшний урок будет коротким и унизительным. Пара финтов, быстрый укол, который оставит на руке или плече этого щенка неглубокую, но болезненную царапину, и всё. Честь восстановлена, зарвавшийся юнец поставлен на место, Алва может утереться им, как в поле листом лопуха.

Ричард молча снял камзол, оставшись в тонкой рубашке. Сердце колотилось в горле, мешая дышать, не от страха перед болью, а от страха опозориться перед ним — перед Алвой. Секунданты отошли в сторону. Алва, как и положено, стоял рядом со своим оруженосцем, сложив руки на груди. Он не сказал ни слова, не дал ни напутствия. Только смотрел — тяжёлым, непроницаемым взглядом. Ричард чувствовал его молчаливое присутствие за спиной, словно стену, о которую можно опереться.

— До первой крови, — пророкотал секундант Карваля.

Барон не стал ждать формального салюта. Он пошел вперед сразу, тяжелым, уверенным шагом. Его атака была простой и грубой, как удар тарана. Сталь взвизгнула, и Ричард едва успел отбить мощный удар, нацеленный ему в грудь. Руку до самого плеча пронзила вибрация. Карваль был сильнее, выше, массивнее, опытнее, не брать это в расчёт было неосмотрительно и глупо.

Ричард отступал, парировал, уклонялся. Карваль давил, не давая ему ни секунды на передышку, сопровождая каждый выпад коротким, презрительным хмыканьем. Он не пытался фехтовать, он пытался его сломать, задавить опытом и массой. Дик отчаянно пытался вспомнить все, чему его учил Алва. Стойка. Движение. Работа кистью. Каждое движение — шаг, уклон, выпад — должно быть тщательно просчитано, мышцы напряглись, спина и ноги выравнивают центр тяжести, но теория рассыпалась под этим натиском, Дик постоянно искал взгляд Алвы, искал хоть какой-то знак — кивок, взгляд, движение руки, что он всё делает правильно.

Этот взгляд его и подвел. На долю секунды он отвлекся, и клинок Карваля тут же скользнул по его защите. Острие чиркнуло по рукаву колета, вспоров ткань. Еще пара дюймов — и это была бы кровь.

— Сосредоточься, щенок! — рявкнул Карваль, наслаждаясь своей маленькой победой. — Смотри на врага, а не на своего хозяина!

Щеки Ричарда вспыхнули. Злость, горячая и колючая, вытеснила страх. Хватит. Хватит быть мальчиком для битья. Он вспомнил кабацкую драку. Беспорядочную, дикую, но эффективную.

Карваль снова пошел в атаку. Но вместо того, чтобы принять удар, Ричард сделал то, чему не учили в Лаик и на тренировках сам Алва, зато показывал Матео, тихо приговаривая, что хорошую драку выигрывает не честный, а хитрый. Он резко присел, почти падая, и одновременно с этим носком сапога пнул каблук барона. Это было грязно. Не по-дворянски. Карваль споткнулся, его идеальный ритм был сбит.

— Что за… — выругался барон, смесь ярости и удивления на лице проступила сквозь брезгливость и высокомерие, он резко дёрнулся, ускоряя скорость атаки, чтобы заставить мальчишку нервничать, паниковать, ускоряться, сбивая дыхание.

Это и было нужно Ричарду. Секундная заминка, чтобы перевести дух и вспомнить, успев поймать глазами холодное лицо герцога. Одно-единственное наставление, брошенное Алвой во время их последней тренировки.

«Он ждет твоего выпада. Он уверен, что ты будешь бить в корпус. Так покажи ему корпус. Заставь его поверить, что ты ошибся, а сам бей в лицо».

План был безумным. Он требовал хладнокровия, которого у Ричарда не было, потому что дыхание сбивалось, сердце готово было выскочить, дрожали руки от смеси страха, азарта и злости, и он не умел, не способен был смотреть отстраненно, лгать лицом и телом так, чтобы ему верили, быть таким, как Алва! Он не Алва!

Но другого шанса не будет, Дик снова искоса взглянул на герцога. Тот не шелохнулся, но Ричарду показалось, что он едва заметно кивнул. Или ему просто хотелось в это верить.

Карваль, разъяренный его уличным трюком, ринулся вперед, вкладывая в удар всю свою силу. Он целил точно в грудь, и Ричард сделал то, что велел Алва - он не стал уклоняться, чуть сместил корпус и на мгновение опустил клинок, словно открывая грудь для удара. Это выглядело как ошибка, просчёт испуганного пацана.

Глаза Карваля торжествующе блеснули, и в тот самый миг, когда шпага барона просвистела в дюйме от его ребер, Ричард сделал то, что отрабатывал сотни раз в одиночестве. Он не отбил его удар. Он развернул кисть, и его клинок, не встретив сопротивления, метнулся вверх.

Карваль даже не понял, что произошло. Он закончил свой выпад, оказавшись слишком близко, и только тогда почувствовал на щеке лёгкое прикосновение.

Шпага Ричарда замерла. Острие едва касалось кожи барона, но не давило. На щеке Карваля, точно на линии скулы, выступила одна-единственная, ярко-алая капля крови, зависла, набухая, и медленно поползла вниз. Порез был тонким и аккуратным, словно от бритвы цирюльника.

Но Ричард уже не смотрел на него. Он медленно опустил шпагу и, тяжело дыша, повернул голову назад. Его глаза, широко раскрытые, полные немого вопроса, искали только один взгляд.

«Я сделал это? Я сделал всё правильно?»

Отредактировано Armando Riario (2025-09-02 12:56:27)

Мир был, как в тумане. Ричард шёл за Алвой, и единственной реальностью для него были широкая спина впереди и тяжесть камзола, который сюзерен накинул ему на плечи. Он не помнил, как они поднялись по лестнице, не помнил, как прошли по коридору.

Грудь рвалась, как будто внутри сердце пыталось вырваться наружу, щёки пылали, пальцы до боли сжимали бокал, который протянул ему Алва. Вино чуть не расплескалось — руки дрожали так, что казалось, они вот-вот предадут его победу, но это был  восторг, такой сильный, что хотелось закричать, рассмеяться и броситься на землю, рыдая от счастья — как мальчишка, который только что поймал сказочную волшебную птицу.

Он сумел! Он справился! Он не подвёл!

Слова Алвы — «Браво, юноша» — прорезали шум в голове сильнее, чем звон шпаги на дуэли. Он больше ничего не слышал — ни насмешки про подножку, ни упрёков за рассеянный взгляд, что едва не стоил победы, всё это исчезло. Он слышал только то, что хотел —  «Ты сделал это, Ричард. Ты достоин».

Дик хотел сказать «Спасибо», хотел оправдаться, признаться, что каждое мгновение боя он умирал от страха не перед клинком Карваля, а перед возможностью опозориться перед ним, перед Алвой, на его глазах и перед взглядами всего высшего военного общества, но голос в пересохшем горле изменял ему, и любое слово наверняка прозвучало бы глупо. Терпкое кислое вино обожгло горло, но он почти не почувствовал вкуса. Внутри у него всё пело.  Он победил! Он не опозорил ни себя, ни отца, ни герцога!

— Я сделал это! — выдохнул он, не веря. казалось, даже сам себе, своей дерзости, наглости, везенью, и тут же поспешно отвёл взгляд, чтобы не встретиться глазами с Алвой, чтобы не увидеть там другого ответа, кроме того, который ему хотелось верить,  он — достоин.

Дик стоял перед своим сюзереном, как пёс, который принёс добычу, гордый и счастливый, ждущий только одного — похвалы, прикосновения, любого знака, что хозяин доволен. Всё остальное, весь мир — барон Карваль, офицеры, толпа под окнами, что не спешила расходиться, сплетни, что разнесутся по всему гарнизону и дойдут до столицы, — перестали существовать. Был только он и Алва.

Он знал, что сюзерен учил его совсем другому — точности, красоте движений, изяществу, которое подчёркивало бы благородное происхождение и делало поединок похожим на танец. Ричард преклонялся перед этим мастерством, часами мог на тренировках смотреть, как Рокэ держит шпагу — каждый жест, каждый разворот запястья был совершенен, но прекрасно понимал, так он не победит. Для того, чтобы фехтовать, как Алва, нужно было быть Алвой.

— Это… — он сглотнул, покосился на сюзерена и всё же выговорил:

— Это Матео. Он показал мне пару приёмов, таких… Не слишком благородных.

Губы тронула тень улыбки, виноватой и вместе с тем упрямой.

— Вы учите меня правильному фехтованию, красивому, честному, благородному, но против Карваля… — Ричард коротко мотнул головой, блеснув серыми глазами. — Я не справился бы. Он сильнее. Матео сказал, в драке правил нет, есть только победитель, и я решил, что...

Уличные приёмы Матео — грубые, нелепые, грязные, — казались ему тогда чем-то постыдным. Он никогда не осмелился бы попросить Алву показать подобное, боялся, что тот увидит в нём деревенского мальчишку, который не достоин шпаги.

Он поднял глаза прямо на Алву. В них было всё сразу — сомнение, гордость, готовность выслушать упрёк, но ни тени раскаяния — лишь отчаянная вера в то, что сегодня он сделал правильно. Весь страх, вся ненависть, все сомнения — всё это смыла одна-единственная капля крови на щеке барона Карваля и смех в синих глазах напротив.

Он стоял перед Первым маршалом Талига, победитель своей первой настоящей дуэли, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Слова Алвы были, как бальзам на душу. Ричард тихо расплывался в улыбке, которую он тщетно пытался как-то скрыть, смазать, чтобы не показывать так непристойно откровенно, не казаться восторженным пацаном, едва выросшим из возраста сорочек до пят, но она упорно возвращалась на лицо, растягивая так непривыкшие к ней губы. Ему даже казалось, сейчас, вот здесь, глядя, как остывшее осеннее солнце пробивается лучами в комнаты и играет пылью, что улыбаться рядом с Алвой вполне естественно, и нет в этом ничего страшного, запретного, оскорбительного.

Каждая фраза снимала с плеч невидимый груз, чувство вины за грязный приём, который он применил, исчезло, оставив после себя лишь чистую, звенящую гордость. Он не жульничал, он просто победил. В конце концов, на стороне Карваля были возраст и опыт, хотя возраст, скорее, тут был не преимуществом, а помехой.

Дикон самодовольно хмыкнул и с готовностью подошёл к столу, чтобы наполнить протянутый бокал. Руки всё ещё слегка дрожали, но теперь это была приятная дрожь, послевкусие боя. Он чувствовал себя причастным к чему-то важному, к празднику, устроенному в его, Ричарда Окделла, честь, как в детстве, до смерти отца, на именинах, когда собиралась вся семья, приезжали гости, накрывался банкет в огромной приёмной зале, а детям позволяли не спать почти до полуночи и таскать сладости, пока не начинал болеть живот.

В дверях появилась служанка, и Ричард поначалу не обратил на неё особого внимания, занятый своими мыслями. Зато девица, аккуратно причесанная, с белым чепцом, мгновенно поймала взгляд Ричарда, кокетливо моргнула, и сердце его сжалось от неожиданного, сладкого смущения. Он опустил взгляд, пытаясь одновременно не показаться странным, и почувствовал движение рядом.

То, что произошло дальше, заставило его застыть с бутылкой в руке. Он смотрел, как его сюзерен, Первый маршал Талига, Проэмперадор Варасты и наместник короля в этих землях превращается в кого-то другого. Взгляд, которым Алва окинул девушку, был таким же пристальным и оценивающим, как и тот, которым он следил за поединком. Легкое объятие за талию, шепот на ухо... Ричард почувствовал, как у него самого начинают гореть уши. Он стоял в двух шагах, и не знал, куда девать глаза.
Смотреть на них было неловко. Смотреть в сторону невежливо. Дик уставился на узор паркетного пола, потом на свой бокал, потом на собственные туфли, которые вдруг показались ему невероятно интересными.

Он видел, как Алва без малейших усилий очаровывает эту девушку, заставляет ее краснеть и хихикать, и это было похоже на магию. Только что смущенная девица краснела, стреляла глазами, жеманничала, и, кажется, была согласна на всё, что ей предложит новый господин этого дома.

Когда Алва спросил его о «Слезах», Ричард вздрогнул и вышел из оцепенения и смог лишь растерянно кивнуть головой, не способный сейчас на разговор, пожалуй, да, белые “Слёзы” он предпочтет больше, не желая портить непрошенно нагрянувшим послевкусием свой праздник.

А потом был поцелуй. Нагло, коротко, уверенно. Ричард почувствовал, как у него пересохло во рту. Никогда... Он никогда не видел, чтобы кто-то делал что-то подобное с такой обезоруживающей лёгкостью и быстротой. Так нельзя с девушками, нужно быть галантным, учтивым, оказывать знаки внимания, ухаживать, и, может быть, однажды, если дама сочтёт это уместным, и будут соблюдены все обстоятельства… Это было ещё одно правило, которое Алва нарушал с изяществом, недоступным простым смертным.

Когда девица выпорхнула из комнаты, сияя взглядом и разрумянившимися щеками, а Алва вернулся к нему с торжественным тостом «За вашу первую победу», Ричард почувствовал, как жар от ушей распространяется по щекам, и, кажется, даже шею немного задело.

Он поднял свой бокал, их края снова со звоном соприкоснулись, и сделал торопливый большой глоток.

Появление еды стало спасением. Запах жареного мяса и свежего хлеба напомнил вдруг, что он голоден так, как аристократу непозволительно, и, пожалуй, приличиями бы пренебрег, не размениваясь на вилки и ножи, и вполне справившись руками. Дик сел за стол напротив Алвы и, подражая ему, наколол на вилку кусок мяса, почти неосознанно повторяя движения. Мясо, хлеб, глоток вина, терпкого, кислого, опускающегося горячо в желудок и отдающее рассеянностью в голову.
Беспечно склонив голову на бок, и подперев её локтем, Дик смотрел, как Алва лениво, словно ничего особенного не произошло, есть и пьёт, и вдруг совершенно удивительно для себя понял, как многому он ещё может у него научиться. И далеко не все эти уроки будут посвящены фехтованию.

За первыми бутылками из принесенных Луизой «Крови» и «Слёз» последовала вторые, Алва подливал, Ричард пил, почти не чувствуя вкуса. Вино казалось лёгким, почти морсом, кислым, свежим, лилось легко, большими глотками, снова словно холодное осеннее солнце, проникая прямо в грудь и согревая легко.
Дикон давно устал сидеть на стуле, а в камзоле стало жарко, и в туфлях неудобно, камзол он свесил на спинку высокого стула светлого дерева, туфли просто скинул с ног куда-то в угол, и уселся с бокалом соломенного, прозрачного вина прямо на пол, прислонившись спиной к боковине кресла.

— А знаете, что я слышал на кухне? — пьяно усмехнулся он, запрокидывая голову назад, упёршись затылком в бархатную обивку, и глядя на Алву из-под занавесивших лицо волос цвета пшеницы с молоком.
— Что вам разбила лицо девка в трактире! — хмыкнул он, и поднёс бокал в губам. — Вы к ней полезли, а она огрела сковородой, и даже показали, какого именно она была размера! — со знанием дела вздёрнул он бровь, смахивая волосы ладонью.

Ричард не помнил, в какой момент от вина и смеха веки сделались такими тяжелыми?

Он где-то на границе сна успел заметить, как прохладные пальцы смахнули с лица лезущую в глаза прядь, и это ощущение упрямо держалось дольше, чем любые слова или шутки. Вино жгло щеки, и оттого мир казался мягче, чем он есть.

Казалось, он только на секунду прилёг, пока маршал вышел, просто чтобы перевести дух, в глазах всё расплывалось, вот сейчас он пару минут полежит, и сразу встанет, сейчас, сейчас, ещё немного — и вот уже вокруг расплывалось туманом, мягким, как песцовый мех, в ушах гулко звучали отдельные слова Алвы, то ли из недавнего рассказа, то ли из сновидения.
Сил подняться не было, и мысли распадались на отдельные расплывчатые кляксы, не соединяясь в стройную картину.

Сон был смутным, зыбким, как водная гладь, на которую падают тяжелые капли дождя. Ричарду казалось, будто он снова мальчишка в длинной ночной рубашке, босыми ногами шагающий по коридорам надорского замка. Ветер гудел в оконных рамах, в щелях шевелились тени. Он искал отца, и никак не мог найти, и вспомнить.

И вдруг в дверях кабинета, где должен был сидеть отец, оказался Алва. Не герцог Алва — а просто мужчина в камзоле, с бокалом в руке, с улыбкой ленивой и немного насмешливой. И Ричард почувствовал — не отец, а именно он тот, кого искал, к кому можно подойти, услышать спокойное: «Ну что, юноша?» — и этого будет достаточно, чтобы перестать дрожать.

Но едва он сделал шаг, из-за спины Алвы выступила мать, с её бледным лицом и губами, сжатыми в тонкую полосу. Она смотрела так, как смотрела всегда, когда речь заходила о Первом Маршале и убийце своего мужа.

«Ты Окделл, — говорила она словно бы изнутри. — Твой святой долг — ненавидеть его».
А за её плечом появился и отец, суровый, непреклонный, с кровавым пятном на груди, расплывающимся толчками по белоснежной сорочке с распущенным воротом.
«Не забудь, это его рука, его приказ. Ты должен помнить».

Ричард застыл. Сердце билось так, что трудно было дышать. Перед ним — Алва, тянущий к нему руку, и за спиной Алвы — мать и отец, замершие тенями, и все трое ждали, шагнёт он вперед, или отшатнётся.

«Герцог Окделл», — прозвучал в ушах голос Алвы, мягкий, чуть насмешливый, и ему вторило:«Сын, ты предаёшь меня», но голосом, которого он не помнил, и тот казался чужим, и всё вдруг растворилось.

Алва рядом, его движения привычно легки, уверены, и Ричард понимает, что не умеет вести себя так же.

Сердце колотится, дыхание сбивается. Кажется, что всё, что он знает о себе, о своих правилах, о приличии — расплывается. Руки непослушны, ноги будто тоже не слушаются, голова занята одним — как быть рядом, не нарушив границ, но всё равно слишком близко, слишком лично.

Образы родителей мелькают в сознании, и вдруг Алва рядом смягчает всё это одним взглядом, а Дик, не то мальчишка в сорочке, не то он настоящий путается между восторгом и страхом, между восхищением и желанием спрятаться.

А потом был сон без сновидений, глубокий, вязкий. он проснулся от шевеления вокруг, недовольно потянул шерстяное одеяло под собой, натягивая на ноги, полуспящий, не открывая глаз, успел подумать, что в особняке губернатора кровати чересчур мягкие и широкие, так что на одной вполне можно спать вдвоём, и с этой почти детской уверенностью Дик подтянул колени к груди, повернулся на бок и снова провалился в сон, не замечая уже ничего, кроме редкого равномерного дыхания рядом.

Утро светило в глаз солнечным лучом, Ричард пытался его обойти, недовольно кривясь и переползая головой по подушке, пока этой самой головой не столкнулся с чем-то, и отпрянул, распахивая в ужасе глаза, потому что этим чем-то оказалась голова Алвы. И голова, и он сам, и, собственно, кровать, на которой Ричард спал, тоже оказалась его.

Кошмар!!

Дик вытаращил глаза, оглядываясь по сторонам с такой надеждой, как будто где-то за пределами кровати стоял, как кувшин на подносе, ответ на вопрос «Как так вышло?!».

Но вопрос сейчас, помимо этого, стоял другой, закусив губу и продолжая таращить глаза, он тихо повернулся на бок, стараясь не шевелиться, но внутреннее чувство, что пора вставать,зов природы, простые нужды юного организма, — напирало всё сильнее.

Камзол лежал сложенным поперёк стула, туфли валялись по разным углам у стены, кровать поскрипывала при движении, как неудачный шпион, этот губернатор что, не мог нормального плотника найти?!

Создатель! Как тихо ретироваться?

Отредактировано Armando Riario (2025-09-06 18:50:16)

Пить с утра? Нет, до такого Ричард не докатился даже в самых своих страшных кошмарах, во рту и так будто крысы поселились, а от вида вчерашнего вина и уже заветрившейся еды – подсохшего кусками хлеба и мяса, жир на котором подтаял, а потом тоже засох, подкатывала тошнота. Впрочем, как и от вида того, как эр Рокэ хлебает с утра тёплое вино из открытой бутылки.

— Нет, благодарю, – пробормотал он, благодаря Создателя за то, что Первому Маршалу с утра нужно собираться, и торопливо впрыгивая в туфли и камзол, пока за дверью слышался плеск воды. Выслушав наставления и молясь о том, чтобы не встретить никого из слуг или прибывших с утра пораньше порученцев, кошмар, что они могли бы подумать, увидев его в таком виде, Ричард выскочил из покоев, как ошпаренный.

Весь свободный день он собирался, не мучаясь совестью, проспать, раз планов на его персону и время Первый Маршал не имел, но сон, отчего-то не шёл. Дик ворочался, пялясь то в потолок, то в светлое осеннее небо в окне, перечеркнутое ветками, раздал указания на конюшне, наведался на кухню, перекинулся парой совершенно ничего не значащих взглядов с горничной, долго разглядывал себя в зеркале на предмет того, о чем вчера говорил Алва, приходя к мысли о том, что он, в общем-то, прав.

Наведался в лавку, не хватало ещё, чтобы Алва и правда принес ему бритву, что он, сам не может справиться? Велел принести горячей воды и наполнить купель, долго примерялся, вспоминая, как Алва обычно горячим влажным полотенцем распаривал кожу на лице, поворачивал лицо, натягивая кожу, проводил по ней лезвием, ведя его под углом... Порезался местах примерно в пяти, но, тем не менее, остался невероятно горд собой.

* * *

Ги Ариго шел по тихим коридорам губернаторского дома, и звук его шагов тонул в толстых коврах. Он только что покинул совещание в полевом лагере, на котором, к его удовольствию, не было тени Первого Маршала — его юного оруженосца. Узнав от порученцев, пробегавших мимо с кипами бумаг, что юного Окделла сегодня не было, Его Светлость Проэмперадор изволили прибыть один, он удовлетворённо хмыкнул — мальчишка вчера так праздновал свою первую дуэль и победу в ней, что не смог сегодня проснуться, а его жалостливый господин это позволил? Какая прелесть, какая забота, что ж, значит, самое время нанести молодому герцогу визит и принести свои поздравления лично.

Узнав у пробегавшего мимо слуги, где находятся покои герцога Окделла, маршал юга направился туда, и на его губах играла легкая, хищная улыбка.

Он не стал церемониться. Короткий, почти формальный стук костяшками пальцев по темному дереву двери, и, не дожидаясь ответа, Ариго распахнул её, шагнув в залитую дневным светом комнату.

— Доброго дня, герцог Окделл, не возражаете, если я нанесу вам визит? — произнес он с заранее отрепетированной любезностью.

Но комната была пуста. Лишь слуга, спиной к нему, возился у ширмы. Ариго окинул взглядом скромную обстановку. На стуле висел небрежно кинутый камзол, на столе лежала раскрытая книга.
Из-за ширмы, отделявшей альков с купальной лоханью, донесся едва слышный всплеск воды.
Ричард, замерший у купели, почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Этот вкрадчивый, чуть насмешливый голос, он затаил дыхание, боясь пошевелиться, и капля воды, сорвавшаяся с его волос, упала в лохань с оглушительным, как ему показалось, звуком.

— А где герцог Окделл? — спросил Ариго, и его улыбка разочаровано сползла с лица.

Слуга, сообразительный малый, обернулся, и его взгляд на долю секунды метнулся в сторону туалетного алькова. Ричард, увидев это в щель между деталями ширмы, пришел в ужас. Он отчаянно затряс головой, прижимая палец к губам и размахивая руками в немом жесте — "меня нет, молчи!"

— У меня нет приказания говорить такое, ваша светлость, — вежливо, но уклончиво ответил слуга, вытирая руки полотенцем.
— Приказания говорить нет, но ведь и приказания не говорить нет? — Ариго понимающе усмехнулся. Он достал из кошелька монету. Золотой сверкнул, описав в воздухе короткую дугу. Слуга поймал монету почти инстинктивно, и металл глухо звякнул в его ладони. Такое состояние упускать было грех!
— Так где же Его Светлость изволят быть? – выжидающе протянул Ариго, нетерпеливо пристукнув подбитым металлом каблуком. — Его не было на совещании, и мне передали, что Первый Маршалл прибыл один, неужели он дал своему оруженосцу другие указания? Отправил куда-то? М? – Ариго, недовольный промедлением, бросил говорящий взгляд на монету, зажатую в руке.

Ричард, перестав даже дышать, закусил в ужасе губу, лучше бы он поехал вместе с Алвой!

Парень-слуга помялся, снова искоса глянув на Ричарда. Дикон, понимая, что простое отрицание не сработает, в панике развел руками. И тут его осенило. Вспомнив Бранко в дороге, он преувеличенно скривился, схватившись за щеку, надул ее, изображая невыносимую муку, а потом с силой махнул слуге — давай, импровизируй!

— А... Его светлость зубами с вечера маялись, — с внезапной уверенностью доложил слуга. — Господин Первый Маршал приказали его в город к лекарю отвезти. Вот недавно уехали. Когда вернутся, не ведаю.

За шторой Ричард беззвучно выдохнул, и это облегчение было таким сильным, что ему пришлось опереться рукой о нагретый водой и паром металл купальни. Дик показал слуге большой палец и указал на свой кошелек, — мол, в долгу не останусь. Он надеялся, что такая прозаическая, почти постыдная хворь, как зубная боль, вызовет у Ариго брезгливость, и тот уйдет, и больше не вернётся.

Но Ариго не спешил. Он задумчиво посмотрел на слугу, потом его взгляд медленно переместился на тяжелую бархатную ширму с золотым шитьем, за которой затаилась его добыча. Его улыбка стала тонкой, острой и ядовитой.

— Зубная боль, говоришь? Какая жалость, — протянул он, и его голос был полон фальшивого сочувствия. — Ужасно неприятная вещь. Особенно когда она мешает важным и доверительным беседам. А я так хотел поздравить его с победой на дуэли, о ней второй день подряд говорит весь гарнизон. Передайте герцогу, как вернется, что я желаю ему скорейшего выздоровления. И что я непременно зайду проведать его позже, когда его боль утихнет.

С этими словами он медленно, неторопливо, словно выжидая неосторожного вздоха или плеска воды, с наслаждением, развернулся и вышел, оставив за собой легкий запах своих духов и неловко вылезающее откуда-то из глубин желудка сердце Ричарда.

Отредактировано Armando Riario (2025-09-11 11:27:38)

Бокал с вином с такой силой ударился о столешницу из тёмного дуба, что вино выплеснулось и растеклось некрасивым потёком. Ги Ариго не обратил на это внимания, его пальцы, унизанные перстнями, сжимали ножку бокала, а в обычно томных глазах горел бешеный огонь.

— Он вошёл в мой дом! — прошипел Ариго, и его голос, обычно бархатный и вкрадчивый, стал резким, как несмазанная дверная петля.
— Прошёл в мою спальню, сел в моё кресло и пил моё вино, ожидая меня, словно я — провинившийся слуга, а не маршал Юга!
Его собеседник лениво вертел в тонких пальцах бокал, наблюдая, как рубиновые отблески играют в огоньках свечей. Он был единственным человеком, в присутствии которого Ариго позволял себе сбросить маску и высказать то, что горело в его душе..
— Успокойся, Ги. Злость тебе не к лицу, от нее появляются морщины, — протянул он, делая небольшой глоток. — Что именно он сказал, что так тебя взбесило?
— Он посмел учить меня, как себя вести! Этот кэнналийский дикарь, этот выскочка! Он смеет угрожать мне, графу Ариго, в моём собственном особняке!
Он залпом осушил бокал и с грохотом поставил его на стол, после чего начал расхаживать по комнате.
— И ведь я знаю, из-за чего весь этот спектакль, — он остановился у камина, глядя на то, объятые жаром поленья, но не замечая их. — Из-за мальчишки. Я всего лишь зашёл поздравить юного героя, а Ворон возомнил, будто я посягаю на его собственность, и рванул ко мне возмущенно кудахтать! Он так трясётся над ним, словно...
— Алва всегда оберегает то, что считает своим, — тихо заметил собеседник. — Будь то провинция, армия или щенок-оруженосец.
— Щенок... — Ариго повернулся, и на его губах снова заиграла хитрая, неприятная улыбка. — Да. Именно. Щенок, который сегодня прятался за ширмой, дрожа от страха, пока его слуга лгал мне в лицо. Я почти слышал, как колотится его сердце. Алва думает, что может спрятать его, защитить? Какая наивность. Он сам указал мне на своё самое уязвимое место.
Он подошёл к столу и снова наполнил свой бокал, на этот раз медленно, с наслаждением.
— Он читает мне нотации о приличиях? Он учит меня, что можно, а что нельзя? Хорошо! Будем считать, что я усвоил урок. Нельзя без спроса входить в чужой дом и трогать чужие вещи, — Ариго поднял бокал, словно произнося тост. — Тогда я возьму его вещь, самую ценную, и сделаю её своей.
Его глаза горели фанатичным блеском. Унижение, нанесённое Алвой, требовало не просто ответа, а сокрушительного удара, который тот будет не в силах перенести.
— Этот Ворон думает, что он игрок? Он солдафон с привычками мясника. А я, — Ариго провёл пальцем по краю бокала, — разбираюсь в искусстве. И нет искусства прекраснее, чем отнять то, чем человек дорожит больше всего.

* * *

Званый ужин в особняке барона Коннелла был скучен. Ради того, чтобы впечатлить Проэмперадора, самого важного гостя всей провинции, барон собрал домашний театр, где его многочисленные дочери на выданье играли главные роли, и Ричард предпочёл бы, чтобы у него и вправду болели зубы и он остался у себя в комнате, как намедни соврал слуга, чем смотреть на это третий час подряд. Если музыканты, подыгрывавшие актрисам, были ещё сносны, то сами примы больше походили на разрисованных кукол, точно так же двигавшихся и говоривших, приезжий кукольный театр и то смотреть было приятнее. И это пока они не начинали открывать рты для пения...

Он стоял чуть позади кресла Первого маршала, не зная, куда уже деть ни руки, ни занемевшие ноги, ни всего себя, и подыскивая хоть малейший приличный повод отлучиться и избавить свои уши и глаза, но ни повода, ни антракта не находилось.  Сегодня создатель решил не являть своей милости, а, может, наоборот, решил испытать его стойкость.
Наконец, когда часы пробили полночь и гости начали понемногу переходить из залы, где расположилась домашняя сцена, в столовую с накрытым поздним ужином, герцог Алва поднялся.

— Можете быть свободны, Окделл, — бросил он, даже не повернув головы, давая понять, что на сегодня его миссия окончена. — Ужин вряд ли будет веселее того, что мы сейчас увидели, так что отправляйтесь в особняк.
Ричард с облегчением поклонился и, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнул из душного зала. Наконец-то!
На заднем дворе его ждали конюх и Сона.

Улицы Тронко погрузились в сон. Цокот копыт  гулко отдавался от стен домов, Ричард ехал не спеша, наслаждаясь такой приятной после какофонии бесталанных певиц тишиной и прохладой, но через несколько минут его охватило смутное беспокойство. Неприятное чувство, как будто в затылок сверлит чей-то взгляд. Он обернулся — улица позади была пуста. Показалось. Усталость и выпитое за ужином вино.

Он поехал дальше, но ощущение не проходило, наоборот, становилось всё неприятнее, сильнее, пока не превратилось во вполне осязаемый, хоть и плохо различимый стук копыт.

Ричард слегка тронул бока Соны, ускоряя шаг, и цокот позади тоже стал чаще. Сердце неприятно дёрнулось, но Дик постарался успокоить сам себя – ну кому он нужен, тем более здесь, в Тронко, забитом под самую крышу военными всех мастей и званий?

Он свернул в один из переулков, надеясь оторваться,  но путник свернул следом.

* * *

Ги Ариго наблюдал за Ричардом из арки меду залами, покачивая ножкой бокала в такт бессмысленному разговору с одним из местах баронов, не знавшему, чем ещё расположить к себе столичного маршала, кроме рассказов о немыслимых богатствах своего овечьего стада. Граф едва заметно морщился, скрывая это за глотком вина, но продолжал стоять. Он ждал.

Ариго видел, как следом за Рокэ вышел мальчишка, до смешного пытающийся походить осанкой на Ворона, но едва скрывающий зевоту, потом он увидел, как Алва отпустил его. Одного.

«Как легкомысленно, ваша светлость Первый Маршал, отпускать свою любимую игрушку одну в ночной город»,— прошептал Ариго самому себе, спускаясь чуть в отдалении следом и взмахом руки веля подать ему коня.
Он дождался, пока цокот копыт юного Окделла не затихнет за поворотом, и медленно двинулся следом. Граф держался на расстоянии, наслаждаясь моментом – он видел, как напряглась спина всадника впереди, как тот начал оглядываться.
Когда Окделл свернул в узкий переулок, на губах Ариго появилась торжествующая улыбка. Он пустил коня быстрее, сокращая дистанцию, и, выехав из-за поворота, перекрыл узкий проход.

* * *

Ричард резко натянул поводья. Сона испуганно всхрапнула и попятилась.

— Какой приятный вечер для прогулки, не правда ли, герцог Окделл? — голос Ги Ариго, бархатный и насмешливый, разогнал ночную тишину. — Боюсь, вы свернули не туда. Позвольте мне проводить вас.

Ричард, едва удержав Сону на месте, натянул повод, а рука легла на эфес шпаги. Сердце заколотилось где-то в горле, отбивая частый, панический ритм. Это был не вор, а Ариго, и не известно ещё, что было хуже! Вора он имел право убить, Ариго не мог отказать. Сона под ним нервно переступила с ноги на ногу.

— Мне не нужна ваша помощь, ваша светлость, — голос прозвучал глухо и хрипло, выдавая напряжение. — Я прекрасно знаю дорогу.

Ариго тихо рассмеялся, и от этого звука по спине Ричарда пробежал ледяной озноб.

— Неужели? — граф подъехал ближе, так близко, что их колени почти соприкоснулись, и в слабом отсвете Ричард увидел, как блестят его глаза и изгибаются в усмешке его губы. — А мне кажется, вы заблудились. Не на этой улице, нет, в жизни.
— Что за чушь вы несёте? — огрызнулся Ричард, инстинктивно дёрнув поводья. Сона недовольно мотнула головой. — Моя жизнь вас не касается.
— О, касается, юный герцог. Ещё как касается, — улыбка Ариго стала шире, но не теплее.
Перекинув ногу, он соскользнул с седла, бросил поводья своего коня и сделал шаг вперёд, оказавшись у самого стремени Ричарда.
— Я считаю, что нам не следует говорить, когда  вы смотрите на меня сверху вниз, Это невежливо. К тому же ваша лошадь нервничает, — он едва заметным жестом указал на дрожащую Соню. — Дайте передышку и ей, и себе.

Дикон сглотнул, растерянно оглянувшись по сторонам. Больше всего сейчас хотелось плюнуть на все приличия и пустить Сону галопом, но остаться в седле означало бы признать, что он боится сойти на землю и встретиться с этим человеком лицом к лицу.

Скрипнув зубами, Ричард резко, почти зло, вытащил ногу из стремени и спешился. Он намеренно встал по другую сторону от Соны, так, чтобы тело лошади служило преградой между ним и графом, но Ариго медленно обошёл его лошадь, не сводя с Дика глаз, и остановился в паре шагов. Теперь они были на одном уровне.

— Красивое животное, — сказал Ариго, коснувшись рукой в перчатке шеи Соны.
— Первый маршал всегда выбирает лучшее. Лучших лошадей, лучшее вино, лучших оруженосцев, и считает их своей безраздельной собственностью. Вы ведь чувствуете себя вещью, герцог? Красивой вещью, которую показывают на приёмах?
— Я служу своему маршалу, — процедил Ричард, отступая к стене.
Ариго, заметив этот манёвр, медленно повернулся. Мальчишка сам загнал себя в тупик.

— Служите? Или принадлежите? Это разные вещи, Ричард. Алва купил вас, и теперь пользуется вами. А вы даже не понимаете, насколько предсказуемы в своей щенячьей преданности.
Он сделал шаг вперёд. Ричард упёрся спиной в холодный камень стены.

— Я хочу кое-что проверить, — голос Ариго стал совсем тихим, почти доверительным шёпотом. Он подошёл вплотную, возвышаясь над Ричардом мощной широкой фигурой и вжимая его в стену.

Рука Ричарда метнулась к эфесу шпаги, но Ариго был быстрее. Его движение было заготовленным заранее — он перехватил запястье Дика и сжал его с такой силой, что пальцы невольно выпустили рукоять. Второй рукой он упёрся в стену рядом с головой Ричарда, загоняя его в ловушку.

— Не стоит, — прошипел он ему прямо в ухо. — Вы ведь даже не обучены драться по-настоящему, Дик. Дуэли на публике — это не драка в тёмном переулке. Я убью вас прежде, чем вы успеете вытащить клинок.

Он медленно разжал пальцы и грубо схватил Ричарда за подбородок, заставив поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Сейчас я преподам тебе урок, юный герцог, о том, что происходит с красивыми вещами, которые их хозяин оставляет без присмотра. И когда ты вернёшься к своему Ворону, он увидит на тебе мою метку и поймёт, что я забрал то, что принадлежит ему. И он ничего не сможет с этим поделать. Это будет самое восхитительное унижение в его жизни.

Резкий рывок на себя, и Ричарда с силой впечатало в холодную шершавую кладку стены.
Не успел он сообразить, что происходит, как его запястье обхватила стальная хватка и руку с выворачивающей болью заломили за спину. Из горла вырвался сдавленный хрип. Боль была не жгучей, а острой, колющей, как будто в плечо вонзили раскаленный гвоздь.
Он дёрнулся всем телом, инстинктивно пытаясь вырваться, но это движение лишь заставило Ариго повернуть кисть, и новая волна боли заставила Дика до скрипа стиснуть зубы.

— Вы не смеете! – прохрипел он, дёргаясь всем телом.
— Не дёргайся, щенок, — прошипел Ариго ему прямо в ухо, наваливаясь всем телом и прижимая его к стене.  В ушах зазвенело, и на мгновение мир сузился до чёрных камней перед глазами и запаха духов Ариго.

— Отпусти, ублюдок! — сдавленно выдохнул Ричард, снова рванувшись и пытаясь ударить его свободным локтем или наступить на ногу.

Ариго, словно выжидая этого, зажал его локоть своим телом и с раздражённым рычанием вывернул захваченную руку выше. Дик коротко вскрикнул, мышцы плече натянулись, грозя порваться. Дыхание перехватило, словно грудь сдавило ледяным обручем. Он судорожно глотнул воздух, но тот застрял в горле, не доходя до лёгких.

Улыбка Ариго стала победной. Он чувствовал, как под руками дёргается чужое тело, сбивается дыхание, как приближается миг расплаты, который можно будет смаковать годами и на который у Ворона не найдётся козыря, чтобы ответить. Он наклонился так близко, что Ричард почувствовал на своей щеке его смердящее винным перегаром дыхание.

— Кричи громче. Может, твой Ворон услышит и прибежит спасать, — прошипел он, и в его голосе нескрываемое удовольствием мешалось с презрением и злостью.

Отредактировано Armando Riario (2025-09-13 15:53:46)

Дик не помнил, как вскочил в седло. Не помнил, как ехал за герцогом, весь мир сузился до широкой темной спины впереди и гулкого, ритмичного стука копыт по мостовой.

Конюшня, чьи-то руки забирают поводья Соны, а ноги подчиняются приказу. Длинный коридор, поворот, кабинет.  Дик смотрел, как Алва наливает вино себе, потом ему, рука маршала протянула бокал. Взгляд приказывал пить, как уже было, и он сделал большой глоток, почти не чувствуя кислого терпкого вкуса.

Вопрос ударил наотмашь, словно перчатка в грудь Ариго, Ричард вздрогнул, сцепив пальцы, чтобы не уронить бокал из дрогнувшей руки.  Он попытался ответить, открыть рот, в конце концов, сказать «нет», сказать, что всё в порядке, что ничего не было. но слова встали поперек горла комком, и вместо ответа получился лишь сухой, прерывистый звук, больше похожий на всхлип.

Во время нападения он не думал, он отбивался, сопротивлялся, задыхался от ярости и паники, пытаясь сбросить с себя огромное тяжелое тело, вывернуться, не дать дотронуться до себя, а сейчас, в пустой тишине кабинета, когда движения стали размеренными, а голос Алвы успокаивал, мозг начал достраивать картину сам.

Не то, что было, а то, что могло бы быть, если бы Алва почему-то не решил поехать следом, а остался продолжать ужин с раскрашенными доморощенными актрисами. Холод камней, звук рвущейся ткани, окончательная, бесповоротная мерзость, которая осталась бы с ним навсегда, и вот тогда ему стало по-настоящему страшно.

Дик видел, как маршал отвернулся к столу, как напряглись его плечи под темным камзолом. Слышал, как он скрипнул зубами, произнося «вот ублюдок!», бокал зазвенел о зубы, и Ричард с силой поставил его на ближайший столик, расплескав половину содержимого.

— Он... — снова попытался он, но голос сорвался. Он замолчал, едва до крови закусив губу, чтобы не заплакать постыдно, как мальчишка, от отвращения и злости. Отвращения к Ариго. Злости на себя.

Его взгляд метнулся к руке Первого Маршала, лежавшей на столе, к платку, который из белого превратился в багровый.
— Ваша рука... — прошептал он, и это были первые внятные слова, которые ему удалось произнести. — Вы... Из-за меня... — Дик замолчал, не в силах договорить, вся его гордость, все представления о чести — всё это казалось таким мелким и глупым по сравнению с той простой и страшной истиной, которую он только что осознал. Если бы не Алва, от Ричарда Окделла не осталось бы и следа.

Он поднял глаза на Первого Маршала, и во взгляде был только неприкрытый ужас и что-то ещё — растерянное, почти детское чувство благодарности, которое он не знал, как выразить.
— Позвольте мне перевязать? —  не найдя нужных слов, кинулся к кувшину с водой и полотенцу он.

Отредактировано Armando Riario (2025-09-17 17:14:11)

Слова маршала пролетали мимо, почти не задевая сознания. Ричард и хотел бы слышать их, осознавать, о чем говорит эр, но мозг, всё ещё находившийся в состоянии шока, отказывался их обрабатывать. С тем же успехом почтовые голуби могли хлопать крыльями, выпущенные поутру из голубятни размяться, а он пытался бы уловить в этом звуке тайное послание. Он просто смотрел на окровавленный платок и перстни, лежащие на столешнице, пока герцог не сказал такое, отчего Ричарда перекосило, как будто попробовал квашеной капусты из зимний бочки.

— Что вы такое говорите?! – вспыхнул он возмущенно, вскидывая на эра глаза. — То есть, простите, монсеньор, но... Как вы?! Как они?! Как так можно?! – Дик задохнулся от праведного гнева, мельком кидая на себя взгляд в висящее в огромной раме небольшое зеркало. Как можно так говорить о мужчине?! Что значит, красив? Как можно даже подумать о том, что он и его сюзерен, как это вообще могло прийти в голову? Это же отвратительно! Похабно, оскорбительно! Сказать о том, что он красив, это... Это как... Да как вообще можно так подумать о мужчине?!

Человек чести, настоящий мужчина, должен быть высок, силен, носить бороду, и славен своими делами – силой, умениями, умом, но уж никак не смазливой рожей! Что он, девка, что ли?! Или, упаси Создатель, мерзавец и извращенец Ариго, с его надушенными завитыми кудрями и гладким лицом?

Не говоря ни слова и дав себе зарок больше никогда не бриться, Дик обиженно развернулся и подошёл к буфету. Взял тяжёлый графин с водой и небольшой латунный таз, натертый до золотого блеска, который обычно использовали для омовения рук. Нашёл в ящике стола чистое полотенце, поставил таз на край стола рядом с Алвой и налил в него воды.

— Позвольте, ваша светлость.

Он не стал ждать ответа, взял маршала за руку, и осторожно опустил кисть в прохладную воду, медленно смывая кровь. Вода в тазу быстро окрасилась в розовый цвет, он видел глубокую ссадину на костяшках пальцев, оставленную острым краем перстня. Конечно, в детстве он дрался. И кулаками, и палками, ничуть не отличаясь от сыновей работников и слуг надорского замка, но то, что произошло в переулке, не было дракой. Это было нападение.
Урок, который преподал ему Алва, заключался не в том, как махать кулаками, а в том, что правила существуют не всегда, и что против хищника нужно использовать его же методы.
Смыв кровь, он аккуратно промокнул кожу чистым полотенцем, рана выглядела не так уж страшно, но грязь из переулка могла попасть внутрь.

— У вас в покоях есть саквояж, — сказал он, не отрывая взгляда от руки маршала. — Там бинты и настойка для промывания. Я сейчас принесу.

Он не спрашивал разрешения, просто ставил в известность. Это было единственное, что он мог сейчас сделать, единственный доступный ему сейчас способ сказать «спасибо». Не словами, которые застряли бы в горле вместе с комом унижения и запоздалого страха, а делом. Заботой.

Комната погрузилпсь в темноту, и лишь отсветы горящей свечи мягко ложились на пол и стены. Ричард лежал на боку, прижимая подушку к груди, но покоя, как и сна, не находил. Тело чувствовало усталость, но разум был слишком занят другим. Он думал о сегодняшнем вечере и о герцоге. Не о его приказах, не о словах, не о совете и докладах, не о том, что он сегодня сделал, — а о самом человеке, о том, как он существует, как дышит, как стоит в комнате и, кажется, владеет всем миром вокруг без лишних усилий.

Он вспоминал каждую деталь - как эр Рокэ поправлял тогда его хват на пистолете, как пальцы мягко направляли его руку, как взгляд останавливал сомнение раньше, чем оно успевало возникнуть. Как наливал вино, заставляя принимать бокал и не принимая возражений, как подавал ладонь, позволяя смывать кровь, и как смывал её сам с плеча Дика, не говоря ни слова осуждения.

Как появился из неоткуда, сдергивая борова Ариго и впечатывая кулак ему в лицо.

Вспоминал каждое движение Алвы — и ощущал странное спокойствие, смешанное с возбуждением, которое не мог объяснить словами. Это были не страх, и не стыд, а нечто, что смешалось между восторгом и трепетом, словно он впервые понял, что значит доверять другому человеку так, не ждать ничего взамен, кроме внимания и признания.

Дик представлял, как пальцы мягко, но уверенно обхватывают его кисть, передавая силу и снова видел в памяти лицо, холодное и почти равнодушное, глаза, в которых была сила и уверенность, и чуть-чуть раздражённой терпимости к его ошибкам, и в груди теплело странное, которое Ричард никогда прежде не ощущал, - желание быть замеченным, принятым, сделаться «достаточно хорошим» для кого-то, кто сам по себе был недосягаем.

Внезапно на коже пробежали мурашки, когда в памяти всплыл взгляд Рокэ, каким он смотрел на него после дуэли — холодный, прямой, и вместе с тем как будто запоминающий каждую деталь, каждое движение. Не улыбка, не смех, а внимание, полное уважения, не показное, не для других, а именно к нему, и как будто ощущал этот взгляд снова, на шее, на плечах, на груди.

Рука сжалась сама, как будто она могла ощутить тепло ладони Алвы, дыхание сливалось с воспоминанием о его присутствии, о том, что он рядом, что доволен им. Что готов вызвать на дуэль самого брата корооевы. Сердце колотилось быстрее, а тело отзывалось на каждое движение в памяти, на каждый запах, звук.

Дыхание становилось чаще, смешиваясь с ритмом сердца, внутренний голос пытался найти слово, чтобы понять, что это всё значит, но было слишком сложно, и, когда свеча бросила последний отсвет на пол, Ричард закрыл глаза, ощущая переплетение благодарности, восторга и странного, почти жгучего желания. Благодарности — за то, что герцог спас его от унижения, от того позора, в который он мог провалиться навсегда. Восторга — перед его силой, смелостью, перед тем, как легко и решительно он расправился с врагом. И желания — быть рядом, быть достойным, стать таким же, как он, чтобы однажды смотреть в глаза Алвы не снизу вверх, а наравне.

Лёгкая дрожь пробежала по кистям, когда пальцы невольно сжались на краю простыни, потом скользнули ниже, всё внутри дрожало и напрягалось, и мир сузился до дыхания, до пульса, до образа, стоявшего перед глазами.

Отредактировано Armando Riario (2025-10-05 22:57:25)