Кровь ударила в виски. Жаркая, слепая волна ярости поднялась, застилая глаза. Всё вокруг потонуло в мутном шуме. Гул собрания, блеск серебряных пуговиц, мерцание свечей — всё исчезло. Был только Карваль и его самодовольная ненавистная ухмылка.

Он не помнил, как сделал шаг вперёд, тело двинулось само. Ричард услышал свой собственный голос — резкий, звенящий от гнева, и только потом осознал, что он говорит. Что бросает вызов, что просит в секунданты человека, которого ненавидит больше всего на свете.

Да! Он сделал это! Заставил эту закатную тварь, недостойную носить офицерских эполетов, замолчать. Защитил своё имя, свою честь, честь сюзерена, бросил вызов — и теперь Карваль должен ответить.

Дик поднял глаза на Алву, и в его огромных, льдистых серо-голубых глазах горел и вызов, и отчаянная, почти детская надежда. Дик ждал отказа, насмешки, презрительного взгляда, и в это же мгновенье так по-детски сильно верил, что его сюзерен не отвернётся. Не сможет, не здесь, не сейчас, ведь задет был и он сам.

И когда Алва произнёс: «А разве у меня есть выбор?», на лице Ричарда мелькнуло торжество. Он пытался сдержаться, но разве можно скрыть то, что сияет, как первый рассветный луч после глубокой, сосуще-чёрной ночи? Он победил! Алва — на его стороне!

А дальше слушал, как во сне. Голос Алвы звучал холодно, собранно, он не просто принял право на вызов своего оруженосца и поддержал его. Он обернул обвинения Карваля против него самого, связал их с именем короля, с изменой. Он защищал его, Ричарда! И не просто защищал — ставил условия, грозил занять его место на дуэли!

Он осмотрел зал. Все смотрели на него. Генералы, полковники, офицеры. В их глазах было изумление, шок, кто-то смотрел с плохо скрытым восхищением, кто-то — с осуждением. Он, шестнадцатилетний мальчишка, оруженосец, только что на глазах у всего высшего командования Варасты вызвал на дуэль барона, опытного офицера. Перебил своего сюзерена. Поставил Первого Маршала, Проэмперадора в положение, когда тот был вынужден его поддержать. Несколько человек переглянулись, переговаривались, — в зале рождалась сенсация, которую сегодня будут пересказывать в офицерских столовых.

Восторг, кипевший в крови, начал медленно остывать, уступая место холодному, липкому осознанию.
Барон Карваль стоял неподвижно, только пальцы едва заметно сжались в кулак. Его лицо закаменело, но в глазах плескалась ярость.

Жар стыда начал подниматься по шее, заливая щеки красными пятнами. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышал каждый.  Его красивое, резко очерченное лицо с острыми скулами и подбородком побледнело, делая контраст с пятнами румянца еще более заметным. Он держал лицо, но внутри все сжалось в ледяной комок. Что он наделал? Что теперь скажет Алва? Он выгонит его. Опозорит!

Он заставил себя стоять прямо, подбородок — гордо вскинут, плечи — ровные, но внутри всё сжималось в комок.
И в этот миг он поймал взгляд Алвы. Тот не шелохнулся, лицо его оставалось непроницаемым, но Ричард, о, Ричард видел, как бровь едва заметно дрогнула, а в глазах мелькнула искра недовольства и холодного удивления. Алва задержал дыхание на полудолю секунды, и только выучка не позволила ему показать больше.

Когда зал опустел, тишина стала пугающей. Ричард чувствовал, как пот стекает по спине под камзолом и затаил дыхание. Он не боялся дуэли, нет, он был полон решимости заставить Карваля ответить за свои слова, единственное, чего он сейчас боялся – тго, что что сейчас произойдёт здесь, в этой комнате, между ним и Алвой, того, что скажет ему герцог.

— Идёмте, Ричард.

Голос Алвы был спокоен. Ни злости, ни раздражения.

И от этого спокойствия у Ричарда сердце ушло в пятки. Лучше бы Алва кричал, ругался, гневался или прогнал его! Но это холодное «Идёмте», произнесённое ровно, без эмоций, было страшнее.

Ричард молча, коротко кивнул, не решаясь поднять взгляд, и пошёл следом. По коридорам сновали туда и сюда адъютанты, денщики и ординарцы, каменные стены после ночи отдавали холодом, шаги гулко отражались под сводами.

Дикон шёл чуть позади, не решаясь обогнать. Сердце колотилось, ладони были влажными. Он не знал, куда идти. В его покои? В покои Алвы? Или маршал направится в рабочий  кабинет? Или идти за ним, пока тот не остановится? Он поймал себя на том, что замедляет шаг, словно надеялся, что дорога решит за него, и всё станет понятно как-то само собой.

На развилке коридоров он невольно остановился, сделал полшага в сторону галереи, ведущей к его собственным покоям, и замер. Вопросительно, виновато оглянулся на Алву — взгляд снизу вверх, полный растерянности, в серо-голубых глазах читалось: «Куда мне идти? Куда прикажете?». Тот не остановился, продолжив движение, Ричард опустил голову, плечи напряглись. Горло сжало, но он заставил себя двинуться следом. Повернул в тот же коридор, что и его сюзерен. Пусть злится, пусть негодует! Пусть грозит наказаниями! Оправдываться он не будет! Он защитил честь, не только свою, но и монсеньора, как и поклялся, и лучше уж умереть, чем нарушить клятву!

У дверей Алвы Дик остановился, стоя, словно мальчишка, провинившийся перед строгим отцом. Сквозняк трепал выбившуюся прядь его светлых волос, ворот рубахи расправился и вылез поверх камзола. Он стоял, не поднимая головы, с руками, сжатыми в кулаки за спиной, и обычно гордое, резкое лицо сейчас выглядело испуганным, напряжённым.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-21 18:05:16)

Дверь захлопнулась, и звук щёлкнувшего замка отозвался в груди. Комната стала вдруг такой душной, как мешок, в котором нечем дышать. Ричард застыл,не зная, куда деть руки, и так и замер, склонив голову и сцепив ладони за спиной.

Алва подошёл к столу и налил вина, всё было по-привычке — плавно, без спешки, Ричард так и тянулся выдавить из себя оправдание, объяснение, губы дрогнули, раскрывая рот — и вдруг хрусталь с грохотом врезался в стену. Вино фонтаном полетело по обоям, алые дорожки забежали вниз, осколки звякнули у ног — и Ричард дернулся всем телом, отпрянув.
Он вдохнул слишком резко, грудь будто сжало, глаза расширились, в них — тупой испуг, страх и шок застыли, зрачки расширились прудами в серо-голубом обрамлении. Впервые он увидел Алву другим, не холодной маской, не злой насмешкой, обидным равнодушием - а искренней, внезапной яростью, горячей, злой, опасной, словно осколки стекла в ладони, сожми чуть сильнее, вопьются остриями в кожу, и потечет не вино, а кровь.

И снова тихий голос Алвы, вернувшийся после рванувшегося окрика, резал тишину хуже осколка.

Ричард хлопнул губами, сглотнул, потому что не нашёл иного выхода -  слова застряли в горле. Он чувствовал себя ребёнком, застигнутым на чем-то неприличном - губы дрожали, горло будто сжали изнутри. Внутри всё было одним узлом, и горячая, слепая ярость от оскорбления, и детская, инстинктивная потребность ответить, и - одновременно - понимание того, что он совершил безумство. Ответ был постыдно простой, он не думал.

Он чувствовал. Оскорбление плевало огнём, и смолчать казалось невозможным, он знал - отец оценил бы. И это короткое, наглое «так бы сделал Эгмонт» горело во всём теле, и эта мысль на мгновение заставила в лице появиться то ли уголок гордой улыбки, то ли гримасу. Но и она тут же погасла, потому что следом за ней пришло осознание, и оно ударило сильнее - он спутал карты и поставил в неудобное положение того, кто имел над этим делом права больше, чем он.

Кровь отлила от лица, сделав кожу мраморно-бледной, но на скулах заиграли жаркие пятна. Руки - ладони, пальцы предательски дрожали, Дикон сжал их в кулаки, не желая показывать слабость. Сердце колотилось так громко, что, казалось, должно быть слышно даже Алве. Он ждал - и не хотел ждать одновременно, потому что не знал, что будет хуже. Насмешка, справедливое возложение вины,  пусть лучше Алва выгонит его. Накажет за дерзость. Так правильно. Так расставилась бы справедливость с точки зрения мира, в котором он рос - маленький щенок решил подать голос, и пусть теперь за это заплатит, или честью, или кровью, и лучше бы быть наказанным, чем остаться в неопределённости.

Но Алва всё медлил, злился, – это было видно, злился так, как никогда на глазах Ричарда прежде, но так и не произнес тех самых слов, и вместо страха в груди вдруг разгоралось другое, казавшееся немыслимым ранее, чувство - благодарность.

Где-то глубже, под волнением и стыдом, росло ясное, почти греющее удивление. Ворон - тот Ворон, что разбирается словом и делом в мгновение ока, что ломает людей, их судьбы и жизни, одним щелчком пальца, - не отвернулся. Там, в зале, при всех, он встал на его сторону. Вместо того чтобы опрокинуть, унизить, выставить - защитил. Встал между ним и толпой, которая с удовольствием проглотила бы его унижение, словно десерт после сытного ужина. Это была не необходимость, и чем больше Дик смотрел, не смежая распахнутых голубых глаз, тем больше понимал - это был его выбор.

Дыхание стало чаще, вдох - выдох - вдох, в горле застыл ком, и во рту горчило от смеси страха и облегчения. Глаза блестели - не от слёз ещё, а от чего-то яркого и жаркого внутри, от благодарности, которая вдруг стала сильнее злости. Ричард не мог поверить, но он верил - Ворон на его стороне.

Он молчал, но лицо его говорило всё за него -  широко распахнуты, в них смешались испуг, гордость, благодарность, губы поджаты, как у человека, который хочет сказать «спасибо», но боится потерять лицо. Плечи застыли ровно, подбородок — упрямо. Он сдержанно кивнул, доставая шпагу, потому что слов не было, и в этом кивке были и вина за быстрый порыв, и детская радость, и взрослая ответственность, и обещание - он встанет и выдержит то, что придётся.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-25 22:04:15)

Дик двигался, подчиняясь коротким, резким командам. Рубашка, насквозь промокшая от пота, противно липла к спине, но он не останавливался, раз за разом повторяя выпады звон стали наполнил комнату, волосы взмокли и слиплись на лбу, зато и в какой-то момент, после очередной выполненной связки,  он почувствовал это — движение получилось не просто правильным, а легким и естественным, словно рука сама знала, куда ей двигаться, давая мимолетное, но пьянящее ощущение контроля. Ричард просиял, как золотой талиг, совершенно неспособный сдержаться, и, тяжело дыша, под позволение Алвы жадно пил воду из кувшина, которая казалась ему вкуснее любого вина. Интересно, Алва вообще знал, что воду тоже можно пить, или думал, что она только для мытья рук? Дикон невольно покосился на то, как даже не взмокший герцог, не растеряв ни талла своего достоинства, хлебал вино прямо из горла. Если бы Дикон столько пил, давно бы на ногах не стоял!

Стук в дверь заставил его замереть с кувшином в руке, а сердце, только что успокоившееся, снова пропустило удар. Вошедший слуга держал в руке сложенный листок бумаги с печатью от барона Карваля, и воздух в комнате вдруг стал таким густым и тяжелым, что стало трудно дышать.

Ричард, медленно поставив кувшин, услышал, как гудит кровь в ушах, заглушая все остальные звуки. Он смотрел, как Алва берет у слуги письмо, как ломает сургучную печать, и чувствовал, как внутри всё смешалось  - дикий азарт, предвкушение боя и липкий страх, не смерти, а боязни проиграть и подвести не только память отца, но и человека, который поставил на кон свое имя, защищая его.

Алва пробежал взглядом по строчкам, и уголок его губ дрогнул в ядовитой усмешке, когда он произнес:
— Какая прелесть…
Дуэль переносится на неделю.

Ричард непроизвольно выдохнул, шумно и рвано, словно его только что вытащили из-подо льда, и только тогда осознал, что все это время не дышал. Волна облегчения прокатилась по телу, ноги на мгновение стали ватными, выпуская из него весь воздух, как из сдутого рыбьего пузыря.  У него есть целая неделя! И это неделя тренировок под холодным, безжалостным взглядом, который, как оказалось, не только ломает, но и учит. Он посмотрел на Алву, протягивавшего ему письмо, и, не увидев в его глазах ни жалости, ни сочувствия, понял, что и тот даёт ему шанс, который Дик не имел права упустить. Теперь он был обязан.

* * *

Вечером в большом зале губернаторского дома снова было шумно и душно, и сотни свечей, отражаясь в хрустале бокалов, заливали все вокруг дрожащим, ярким, душным светом. Первый маршал сегодня в нём не нуждался, и его смех слышался из другого конца зала, рядом со вторящими ему жеманными колокольчиками женских голосков, есть в такой духоте и при таком количестве людей, смотрящих за каждым движением вилки, как за цирковым представлением, тоже не слишком хотелось, и Дикон больше для вида ковырял тарелку с какими-то овощами, для вида поддерживая пустяковый разговор с глуховатым соседом.

Он оглядывал зал, где среди полковников, баронов и их жен в ярких платьях мелькали уже знакомые лица, и среди них – и маршал Ги Ариго, который, словно ничего и не произошло, стоял в кругу офицеров, одетый чуть скромнее, чем на совете, но все так же безупречно. Маршал смеялся, держа в руке бокал, и вел себя так, будто утреннего позора, когда он, красный от ярости, вылетел из зала, никогда не было.

Воздух был густым и теплым, пахнущим жареным мясом, вином и десятком разных духов, от которых у Ричарда начинала болеть голова. Вокруг гудели голоса, звенело серебро, смеялись дамы в ярких платьях.

В какой-то момент, когда сосед слева увлекся разговором с дамой напротив, Ричард почувствовал, как кто-то легко коснулся его плеча. Он поднял голову, и от удивления едва не дёрнулся в сторону, распахнув мелькнувшие чёрными омутами зрачков в рассеянном свете свечей глаза . Над ним стоял маршал Ариго, за которым минутами ранее наблюдал сам Ричард. Бархатный камзол изумрудного цвета, кружева, на пальце сверкал перстень с камнем костюму в тон. Он не улыбался, его лицо было серьезным.

— Герцог, не окажете ли мне честь на пару слов? — голос был тихим, почти неслышным в общем гуле. Дикон едва не подавился, торопливо глотнув вина из кубка, чтобы проглотить недожёванное, Ариго, не дожидаясь ответа, чуть заметно кивнул в сторону глубокой оконной ниши, скрытой тяжелой бархатной портьерой. Ричарду ничего не оставалось, как подняться и последовать за ним.

Шум зала стих до глухого гула, ка только глухой двухслойный полог задёрнулся, как будто они вдруг оказались в ином мире. Свет свечей из-под ткани просачивался золотистыми полосами, но сюда он не доходил — только отражение луны в тёмном витражном стекле окна.

Ричард стоял, не зная, куда деть руки, и куда смотреть. Зачем он понадобился Ариго? Ведь они не знакомы, и не представлены, и с его сюзереном они явно начали не на той ноте, чтобы просить что-то передать тому...

— Герцог, — мягко сказал Ги Ариго, словно заметив его смятение и мягко успокаивая. Его голос был низким, бархатным, без той напыщенности, что звучала утром на совете, словно и говорил другой человек.

— Я рад, что мы можем поговорить без лишних ушей. Я не могу поговорить с вами открыто, и высказать, как рад, что, наконец, смог увидеться с вами лично. Как вы уже поняли, Ричард, с вашим монсеньором мы не в ладах, и он вряд ли позволил бы мне это, но разве герцог Окделл не волен сам решать, с кем ему говорить?

Он шагнул ближе. Ричард ощутил запах — не вина, не жаркого, а густой, сладковатый аромат духов. Тяжёлый, липкий, от которого закружилась голова. Ариго протянул руку и кончиками пальцев едва коснулся плеча юноши. Пальцы задержались чуть дольше, чем следовало, скользнули выше — по линии воротника, туда, где кожа была тонкой и чувствительной, поправили ворот сорочки, выбившийся из-под суконного ворота мундира.

— Мы с вами Люди Чести, — продолжил маршал, его губы были слишком близко, дыхание касалось щеки, — люди одного круга. Нас учат одному и тому же с детств - честь, долг, родина. Мы понимаем цену крови. Но...  — его взгляд скользнул в сторону зала, словно там, за стеной, сидела сама тень Алвы.

— Не все это понимают. Некоторые верят только в силу и не ведают жалости. Ворон, например. Он играет с вами, юный герцог, так же, как играл со многими до вас. Не позвольте ему одурачить вас, юный друг, потому что его игры не знают жалости. Он позволит поверить в себя, а потом воткнёт нож вам в спину. Сегодня он поманил вас, проявив заботу, но знаете ли вы, что он сделает завтра?

Ричард сглотнул, но горло пересохло. Казалось, глоток воздуха застрял в груди.

Ариго наклонился чуть ближе. Его пальцы — теперь уже явно, открыто — поправили нависшую над глазами прядь светлых волос, медленно провели по виску. Ричард замер, кожей чувствуя чужой холодный длинный ноготь, и внутри всё скрутилось от тошнотворной паники.

В глазах Ариго отражался он сам, мальчишка с острыми чертами, правильным лицом, тонкой шеей, где так отчётливо пульсировала жилка.

«Красивый щенок».

Ариго убрал руку, небрежно заложив её за отворот колета, цепляясь взглядом за застывшее лицо с распахнутыми глазами, казавшимися в темноте омутами без дна. Красивый, юный, гордый. Его можно было бы сломать, можно было бы подчинить, и тогда это стало бы ударом не только по самому Окделлу, но и по Алве. Трофей. Лакомый кусок, который стоило сорвать, пока тот ещё дик и неукрощён.

— Ваш отец пал от руки Ворона, - голос Ариго стал мягче, почти сочувственным. Его ладонь легла на грудь Ричарда, туда, где бешено билось сердце, а бедро прижалось к ноге Дика, невзначай, словно он хотел сделать свой шёпот с крамольными словами ещё более неслышным.

— Вы правда думаете, что он остановится, когда сочтёт и вас лишним? Вопрос не «если». Вопрос — «когда».

Ричард отшатнулся бы, если бы хватило сил. Но ноги не слушались. Его зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.

— Я не говорю, что вы должны предать его. Никогда, я знаю, что ваша честь, ваш долг и ваша клятва не позволят сделать этого, как страстно бы вы этого не желали. Я вижу в вас вашего отца, такого же непреклонного и незыблемого, — Ариго улыбнулся уголком рта.

— Я говорю лишь, что вам нужен союзник. Тот, кто ценит честь, кто видит в вас герцога Окделла, а не пешку, - его пальцы снова скользнули, теперь ниже — по предплечью, обжигая через ткань.

— И я могу быть этим человеком.

Он сделал паузу, и в этой паузе было всё - обещание покровительства, защиты и чего-то ещё. Двусмысленного, липкого, будто паутина.

— Подумайте об этом, — тихо сказал он.
— Я всегда рядом.

Рука его сжала плечо, чуть сильнее, чем следовало, Ариго прижался ближе — грудью к плечу, бедром к бедру. Секунда — и хватка исчезла, ладонь скользнула до самой кисти Ричарда, коснулась пальцами запястья, впадины между большим и указательным пальцем, пальцы с длинными ногтями провели отвратительно медленно по ней, задержавшись в касании, а затем он словно невзначай улыбнулся, коротко кивнул и откинул портьеру. Шум и свет зала ворвались в нишу, как спасение.

Ричард остался стоять, словно прибитый к месту. Воздуха не хватало. Внутри всё бурлило -  тошнота, страх, липкая ненависть к этому человеку — и к самому себе, за то что он не сумел пошевелиться.

* * *

На негнущихся ногах он вышел, откинув полог ниши, и оглянулся. Маршала уже не было видно, где-то мелькнула спина в изумрудном, раздался басистый хохот, он уже растворился в толпе, смеясь и о чем-то говоря с какой-то дамой.
Ричарда замутило. Воздух, еще минуту назад казавшийся просто душным, теперь стал невыносимым, пропитанным запахом лжи, вина и духов. Он чувствовал на плече фантомное прикосновение руки маршала — тяжелое, липкое, отвратительное.

Не думая о приличиях, о том, как это будет выглядеть, он почти побежал, лавируя между гостями, уворачиваясь от слуг с подносами, не обращая внимания на удивленные взгляды. Не останавливаясь, прошел по коридору, поднялся по лестнице, почти перепрыгивая через ступеньки.

На ощупь в комнате нашел тяжелый керамический кувшин и, плеснув ледяной воды в ладони, с силой ударил ею в лицо. Раз. Другой. Третий. Холод обжег кожу, но не принес облегчения. Ему хотелось не просто умыться. Хотелось содрать с себя кожу, смыть этот липкий, заискивающий шепот, это предложение предательства, замаскированное под заботу.

Он оперся руками о край умывальника, склонив голову. Вода стекала с волос и подбородка, капая на каменный пол. В темноте он видел перед собой лицо Ариго — его понимающую, сочувствующую улыбку, его тяжелую руку на своем плече. Это было отвратительно, но самое отвратительное было не это. Самым страшным было то, что часть Дика ему поверила. В то, что  Алва действительно просто играет с ним, что он действительно выбросит его, когда наиграется, потому что это было так похоже на правду, ту правду, которую вбивал в него эр Август.

Ричард опустился на край постели, чувствуя, как гулко колотится сердце, и долго сидел, не раздеваясь, не двигаясь, только слушая эту тишину.

Он пытался дышать глубже, но в груди всё равно что-то сжималось. Каждый вдох отдавался болью, будто воздух был тяжелым, как свинец.

И — хуже всего — ощущение чужой руки не уходило. Ладонь, легшая на плечо, пальцы, чуть сильнее надавившие, чужое тепло, сквозь ткань прожигающее кожу. Ричард с силой потер это место, так, что под ногтями остался красный след, но от этого стало только хуже, казалось, он втирает это прикосновение глубже.

В голове, как назойливая муха, снова и снова всплывало одно и то же - он прикоснулся. И, хуже, — он смотрел, так, будто видел его насквозь, будто ткани камзола и кожи вовсе не существовало. Взгляд Ариго оставил следы там же, где пальцы — на шее, на плече, на запястье.

Ричард зажал лицо ладонями, чтобы не вырвалось вслух.  Стоило только закрыть глаза — и казалось, что пальцы Ариго всё ещё лежат на плече, тяжелые, властные. Словно он всё ещё стоит слишком близко, наклоняется, говорит тихим, липким голосом.

Ричард резко поднялся, зашагал по комнате, потом вернулся и сел. Его бросало в жар, потом в холод. В висках стучало, и он ловил себя на том, что дышит коротко и резко, как загнанный зверь.

Он ненавидел себя за эту дрожь, за то, что не смог ни сказать, ни сделать, заа то, что позволил. За то, что его поймали врасплох, лишили опоры, но сильнее всего — ненавидел липкое ощущение чужого взгляда, от которого не укрыться, и ему вдруг ясно стало, тот не отстанет. Ариго видел его — не титул, не мундира, а его самого, и теперь не выпустит.
Ричард сжал зубы, почувствовал, как снова подступает тошнота.

А потом пришла ещё более страшная мысль. Ему ведь и сказать некому. Кому он пожалуется? Алве? Герцогу Алве, Первому маршалу, Проэмперадору Варасты, убийце его отца? «Кажется, маршал юга трогал меня, я испугался»? Он почти услышал в голове смех. Или ледяное равнодушие, и не понятно, что хуже.

Да и что он скажет? Что брат королевы, маршал Юга, намекал? На что? На защиту? На близость? На покровительство? Это же не улика, не предательство, это пустые слова, от которых у него мутит голову. Никто и слушать не станет. И даже если бы послушали — кому поверят? Сыну изменника? Или брату королевы?

Ричард выдохнул сквозь зубы и стиснул простыню в кулаке так, что побелели костяшки.

Алву он уважал и ненавидел, разрываясь между этими полюсами. Ариго — боялся. От обоих его тошнило. Но ни одного из них он не мог отвернуться, потому что один был его сюзереном, а другой — слишком высоко, слишком силён, чтобы оттолкнуть.

Грудь сдавило,  паника ударила с новой силой, и Дикон упёрся ладонями в колени, зажмурился, но ни тишина, ни зажмуренные глаза не  принесли облегчения.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-25 23:38:44)

Дик сидел на краю кровати в темноте, уперев локти в колени и уронив голову на руки, словно пытался удержать мысли. Разговор в нише прокручивался в памяти снова и снова, и с каждым разом голос Ариго становился всё отчетливее, его сочувствующий тон — всё фальшивее, а воспоминание о тяжелой руке на плече вызывало приступы тошноты, от которой не помогала даже холодная вода. Он чувствовал себя запятнанным этим липким, ядовитым сочувствием, приторными, мерзкими намёками, которые были хуже открытой ненависти.

Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть, но он не успел даже поднять головы, как скрипнули петли, и в комнату шагнула высокая тёмная фигура.

Сердце пропустило удар, а потом тяжело ухнуло куда-то вниз, когда Ричард запоздало понял, что в своем ужасе забыл запереться.

А вдруг Ариго проследил бы за ним? Вошёл сюда? Ричард взметнул голову с мокрыми волосами вверх, готовый защищаться, но это оказался Алва. Он ведь даже не предупредил его, и теперь маршал наверняка отчитает оруженосцы за такое непозволительное поведение! Дикон тут же начал вскакивать с кровати, лихорадочно пытаясь на ходу придумать хоть какое-то приемлемое оправдание своему побегу, может, сослаться на духоту в зале или внезапное недомогание, потому что сказать о том, что говорил с Ариго, было совершенно, абсолютно невозможно.

— Монсеньор, я…

Он не успел договорить, не справившись со стремительным напором герцога, и в тот момент, когда Алва, подойдя ближе, положил руку ему на плечо, внутри Ричарда что-то с оглушительным грохотом взорвалось, вспыхивая ослепительными звёздами пороха в небе.

Рука опустилась ему на плечо, тёплая и тяжелая, и в этот миг его собственная комната для Ричарда перестала существовать. Он все еще чувствовал на этом месте тяжесть ладони Ариго, приторность его одуряющих, сладких духов и пудры, дыхание, разящее вином, и сейчас всё повторялось снова – липкая сладость, тяжесть, винный перегар, мир сузился до этого прикосновения.

Осталось только слепое, животное желание сбросить это с себя, прекратить, нужно было спасаться, не разбирая, кто друг, а кто враг.

Дикон вскочил, но не как оруженосец перед маршалом, а как затравленный зверь, отчаянно пытающийся вырваться из капкана. Его рука резко, почти конвульсивно, скинула ладонь Алвы со своего плеча с такой силой, что он сам отшатнулся.

— Не прикасайтесь ко мне!

Голос был не его, сорванный, почти истеричный, больше похожий на рычание, чем на человеческую речь. Дик отшатнулся назад, пока не уперся спиной в холодную стену, задышал затравленно, с хриплым свистом втягивая воздух, невидяще, ненавидяще глядя в темноту, и только когда руки и спина ощутили сквозь ткань холод гладкого камня, реальность начала медленно возвращаться, просачиваясь, словно капли росы, сквозь туман паники.

Он увидел перед собой совершенно неподвижное, непроницаемое лицо Первого Маршала, и осознал, что только что сделал, распахивая в ужасе в темноту глаза. Он попытался вдохнуть глубже, чтобы успокоиться, но горло будто сжало, и каждый вдох получался коротким, свистящим. Знакомое, забытое чувство, от которого похолодело внутри. Он смотрел на Алву, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как паника превращается в удушье.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-26 13:07:36)

Дик стоял, вжавшись спиной в холодную стену, и пытался дышать, но воздух входил в легкие с трудом, с тонким, свистящим звуком, царапал горло изнутри. Его будто сдавила тугая петля, и каждый вдох выходил обрывистым, со свистом. Казалось, ещё немного — и снова захлебнётся в этой панике. Он прижал ладонь к рёбрам, будто мог силой удержать воздух и успокоить дыхание.

Он смотрел, как Алва отходит к столу, как его рука, не дрогнув, наполняет бокал, и не понимал, чего ждать. Выволочки? Окрика? Язвительного замечания о том, как герцог Окделл испугался прикосновения? Унизительной усмешки, которая втопчет его в грязь? Он ждал выговора, злости, но бокал с вином обжёг пальцы.

Он смотрел на него, на темную жидкость, на неясные, почти невидимые блики света в хрустале, и не мог заставить свою руку пошевелиться. Алва сам вложил холодный, тяжелый бокал в его ладонь, и она тут же начала ходить ходуном, расплескивая вино на пол, Ричард  обхватил его второй рукой, сжимая так, что пальцы побелели в попытке унять эту унизительную дрожь.

Вопрос ударил наотмашь. Ричард резко вскинул голову, его губы дрогнули, готовые сорваться в яростное, оскорбленное «Нет!», но слова застряли в горле, перехваченные спазмом. Он уставился в тёмную жидкость, но в голове всё ещё звучал чужой голос — липкий, тягучий, обволакивающий. Тело содрогнулось, и Ричард с силой, почти злым движением, поставил кубок на стол. Стекло со звоном ударилось о дерево, и это короткое резкое звучание вдруг вернуло ему способность говорить.

— Да, — вырвалось у него сипло. — Он… Трогал.

Дикон провёл рукой по лицу, зажмурился, но это не помогло - ощущение чужой ладони на плече не уходило, только становилось отчётливее.

— И говорил… — дыхание сбилось, пришлось проглотить судорожный вдох, чтобы не сорваться, — что вы меня используете. Что вы… Выбросите, когда… Когда наиграетесь!

Последние слова он почти выкрикнул — резко, срываясь на хрип, и тут же склонил голову, будто сам испугался своей вспышки. Грудь снова рвануло, дыхание сбилось, и он инстинктивно сделал несколько коротких вдохов, как когда-то в детстве, когда мать прижимала его к себе, пока не пройдёт.

Но сейчас рядом был Алва, и это отчего-то только сильнее жгло — нельзя, нельзя сорваться до конца.

Он вскинул голову, упираясь взглядом почти чёрных глаз с расширенными зрачками.

— Но я не верю ему! — вырвалось у него с надрывом. — Не верю! Хоть он тысячу раз маршал, хоть брат королевы!

Он резко отвернулся, рванул оконную раму на себя, впуская воздух, и упёрся руками в подоконник. Плечи ходили ходуном, на висках блестела влага — то ли пот, то ли непросохшая вода.

— Я… Ненавижу его, — слова прозвучали глухо, сквозь стиснутые зубы. — И себя… Тоже. За то, что… Что стоял, слушал, и даже… Даже слова не смог сказать!

Он сжал кулаки до боли, так что побелели костяшки. Голос сорвался, дыхание снова стало прерывистым. Грудь сдавливало так, что казалось — внутри туго затянули ремень, воздух не проходил. Паника обрушилась новой волной, пальцы дрожали, а каждое хрипящее втягивание воздуха лишь усиливало её

Айрис, бледная, худая, упёршаяся руками в стол, пытающаяся поймать воздух. Врач тогда опаздывал, мать была в отчаянии, а она двигала губами беззвучно. «Раз — вдох. Два — выдох. Раз. Два».
Он стоял тогда рядом и не понимал, как это может помочь, но видел, как сестра, упрямо вцепившись пальцами в дерево, вытягивала себя саму.

«Раз. Вдох». В груди скрипело, но воздух всё-таки вошёл. «Два. Выдох». Медленно, через зубы.
Он заставил себя повторить, уцепившись за этот простой ритм. «Раз. Вдох. Два. Выдох». Ещё. И ещё. Мысли всё ещё метались, сердце колотилось, но счёт давал опору, и постепенно судорога в груди отпустила, дыхание стало глубже, хрип ушёл. Паника, казавшаяся всепоглощающей, дрогнула и отступила, оставив после себя слабость и пот на висках.
Ричард медленно выпрямился, все ещё опираясь на подоконник, обернулся, глядя на чёрный в темноте бокал с разлившимся под ним пятном.

— Мне кажется, — голос его был тихим, но уже без истеричного надлома, — я больше никогда не смогу пить вино. Слишком уж от него разит Ариго.

______________________________________________________________________________________________

Тяжёлые бархатные портьеры заглушали редкий ночной шум города, в камине потрескивали смолистые поленья, и воздух был густ от вина и табачного дыма. На низком столике между креслами стояли бокалы, кувшин и блюдо с виноградом.
Ариго развалился в кресле, на половину распахнутый, не подвязанный поясом шелковый халат открывал золотую цепь и растущие редкими кустами рыжие волосы на груди. Он лениво повёл рукой, и вино в бокале качнулось, отбросив красные блики на потолок.

— Красивый мальчишка, — сказал он, даже не глядя на собеседника, будто делился мыслью вслух.
— Такой правильный, строгий, будто сошёл с портрета. Острые черты, светлые волосы, глаза ледяные, брр, смотрит, и порезаться страшно.

Друг Ариго, такой же изнеженный, с мягкими движениями и томным голосом, усмехнулся:
— Ледяные глаза не мешают крови быть горячей, — он отломил виноградину, поднёс к губам. — Щенок. Гордый, с хребтом. В этом его прелесть.

Собеседник откинулся на спинку кресла, следя за языком пламени в камине. — Опасный щенок, если подумать. Ворон держит его слишком близко. Таскает везде за собой, приёмы, советы, как наседка любимое яйцо. Редкая привязанность для Первого Маршала.

— Вот именно, — голос Ариго стал глубже, но остался мягким, почти бархатным. — Стоит привязать его к себе — и это будет удар в сердце Алве. Он слишком красив, чтобы его не заметили. Слишком юн, чтобы не допустить ошибки.
Он вытянул ногу, небрежно задел туфлей ножку стола, отчего вино в кувшине дрогнуло.
— И этот дивный горделивый цветок ещё никем не был испорчен, ни единый его надорский колкий лепесток. Куда только Алва смотрит? Ещё немного, и я начну думать, что он и правда взял его к себе, чтобы учить махать железками и орать на полковников, – Ариго издевательски хмыкнул, качнул высокой ножкой бокала.
— Сегодня я коснулся его, — продолжил он, и глаза его прищурились, в уголках заиграли морщины, — и он замер, словно хорёк в капкане. Сердце билось так, что я чувствовал его под пальцами. Я такого удовольствия давно не испытывал, а ведь я всего лишь прижался бедром, клянусь, этот юный Окделл будит во мне все самые постыдные и глубокие страсти!

Собеседник усмехнулся, прикрыв рот бокалом:
— И что вы собираетесь с ним делать, мой маршал?

Ариго сделал паузу, смакуя глоток, потом поставил бокал и откинулся глубже в кресле, заложив руку за голову.
— Я? Ничего. Навешаю ему красивых слов про честь, долг, преданность старым идеалам и прочую чушь, в которую он верит. Август Штанцлер говорил, что мальчишка падок на всю эту высокопарную словесную эквилибристику, как голодный пёс на кости. Он, кстати, тоже имел на юного Окделла какие-то виды, но Алва так неудачно увёз его в Варасту. Или удачно, это уж как посмотреть! – хохотнул Ариго, и подмигнул.

— А я всего лишь дам ему понять, что выхода у него нет. Что рядом с Алвой его ждёт нож в спину, предательство всех его идеалов, отца, его бредовых идей про Раканов, матушки, что совсем двинулась в своём жалком Надоре, а рядом со мной — покровительство. Что Алва взял его к себе специально, чтобы отомстить всему Надору за бунт, унизить, и сделает это тогда, когда сам юный Окделл доверится ему. Алва умеет внушать и манипулировать, не думаю, что дело станет заставить мальчишку восторгаться им, он слишком явно ищет того, на кого можно опереться. Вот и пусть боится. Пусть думает. Мечется. Война будет долгой, а я умею ждать. Когда-то он сам сделает шаг ко мне.

— А если нет? — лениво уточнил собеседник, лениво катая виноградину между пальцами.

Ариго улыбнулся, глядя в огонь.
— Тогда я возьму его сам. Не мальчишку даже — символ. Красивый трофей. Для Алвы это будет плевок в лицо. Для меня — удовольствие, и такое, какого ты и представить себе не можешь, не помню, чтобы так сильно кого-то желал. Ты бы видел его глаза сегодня, ещё немного, и он впился бы мне зубами в руку, – Ариго хмыкнул, глотая вино.
Он снова взял бокал, поднял его на свет свечей, глядя, как красное вино стекает по стенкам тонкого стекла.
— Щенок с зубами, — сказал он негромко, растягивая, будто пробуя слова на вкус. — Это ли не прелестно? Огрызается, пытается укусить.

Он хмыкнул и бросил короткий взгляд на собеседника.

— Мне шепнули из Олларии, едва неделя прошла, как он у Алвы, а уже вызвал на дуэль наследника Колиньяра. Располосовал тому лицо шпагой так, что бедняжка теперь обезображен до конца жизни. А этот вызов на дуэль Карваля? Как представлю его лицо и рожи всех остальных, включая и самого Алву, так радуюсь, что сейчас в халате, а не штанах, иначе мой восторг был бы слишком заметен, – хохотнул пьяно он.  — Как жаль, что меня там не было, проклятый Ворон лишил такого удовольствия!

Собеседник фыркнул, откинувшись глубже в кресле.
— Правда? Герцогёныш? А я-то думал, что он только смотрит ледяными глазами и дрожит, как зайчонок.

— Не-е-ет, — улыбка Ариго стала шире, и в ней сверкнул хищный интерес. — Он кусается. И именно это делает его ещё ценнее.

Он поднёс бокал к губам, сделал неторопливый глоток и облизнул губы.
— Сломать того, кто сам готов грызться до крови, вот где настоящая прелесть.

Вино, с его отвратительным, прилипчивым, навязчивым, терпким запахом, липкими каплями на хрустале летит в окно, оседая внизу бурыми потеками, а в бокал плещется вода. От неё тоже несёт вином, так сильно, что передёргивает плечи, но Ричард пьёт, вцепившись в ножку бокала пальцами, и жар стыда опаляет щёки гораздо сильнее, чем прошедшая паника.

На смену ей приходила злость, и она была многослойной, противоречивой. Он злился на Ариго, на его мерзкое, ядовитое сочувствие, прикосновения, которые въелись под кожу и не давали покоя, словно грязь, которую невозможно стряхнуть. Он злился на себя — за то, что позволил, что замер, как кролик перед удавом, за то, что сломался и рассыпался, предав всё, чему его учили.

Но сильнее всего, до скрежета зубов, до желания раздавить в пальцах толстый гранёный хрусталь, он злился на Алву. Не за то, что тот пришел, а за то, что пришел именно сейчас, в самый короткий, постыдный миг, когда Ричард был предоставлен самому себе — своей панике, своему страху, унижению, своим разрывающим душу мыслям. Он мог бы пережить это один, в темноте, собрать себя по кускам, как разбитую чашку, стиснуть зубы и сделать вид, что ничего не случилось. Он должен был справиться. Он был уверен, что мог.

Алва же ворвался, не давая шанса сделать это самому. Он застал Ричарда не спящим, не читающим книгу, не в гордом упрямстве, а разбитым, задыхающимся и жалким. Он увидел его таким, каким Ричард не позволял себе быть даже наедине с собой. И он не просто увидел — он вмешался. Своим спокойствием, своей властью, своей привычкой распоряжаться, как хозяин. Заставил говорить, выворачивать из себя эти постыдные признания, с которыми ни один мужчина не захочет жить, с которыми невозможно жить дальше! Лишил даже шанса на то, чтобы оставить этот позор в тайне!

Мир вернулся с грохотом.

На одно оглушительное мгновение не было ничего, кроме звона в ушах и едкого, острого запаха пороха, расплывшегося серым, мутным облаком по темноте. Сначала на миг ещё стояла тишина, а затем она развалилась на хлопанье оконных рам, крики, возгласы, топот, по коридорам загрохотали сапоги и понеслись окрики. В комнату ворвалось сразу вс - звон в ушах, яркая вспышка, звуки двора и едва успокоившегося после шумного приёма губернаторского дома.

И Дик, вырванный грохотом выстрела из кошмара паники и страха  вдруг почувствовал -  вот они, стены, вот пол под ногами, вот мокрая от воды и пота ткань рубахи, липнущая к коже. В ушах стоял звон, резкий запах пороха выел горло, и от него хотелось кашлять, но это уже было здесь, сейчас, не «там».

В его руку легла ещё не согретая тяжелая рукоять, от нагретого выстрелом ствола шло тепло. И Дикон вдруг усмехнулся, сначала сломав губы в непривычной занемевшим губам усмешке, затем фыркнул, прыснул сквозь нос, оглянулся на нарастающий по коридорам топот и закусил губу, сдерживая уже почти нестерпимое желание расхохотаться в голос.

Он поднял руку, возвращая пистолет обратно рукоятью вперед. В Надоре у них не было пистолетов. Эйвон Ларак один раз дал ему выстрелить из тяжелого охотничьего ружья, и его, пятнадцатилетнего, едва не сбило с ног отдачей. Опыт был мизерным, память о нем — болезненной, вот и все его обучение.

— Я... — голос прозвучал хрипло, но уже без истеричного срыва. — Я не умею. Научите! – нагло потребовал он, цепляясь чёрными глазами за лицо герцога.

Дверь, не утруждая себя предварительным стуком, распахнулась, с грохотом вбиваясь ручкой в стену и выщербляя из неё пыль и каменную крошку. Вместе с криками комнату заполнил дрожащий свет свечных фонарей, факелов, десятка человек охраны.
- Ваша светлость, вы целы?! – из темноты расцвеченной красными огнями выскочил Бранко, выхватывая глазами Ричарда и Алву. – Кто стрелял?!

Отредактировано Armando Riario (2025-08-27 23:15:05)

Когда за Бранко и толпой взбудораженных стражников закрылась дверь, комната погрузилась в тишину и полумрак, нарушаемый лишь бледным прямоугольником лунного света из окна. Не говоря ни слова, Ричард отошел к каминной полке, на ощупь нашарил небольшую металлическую коробку — огниво. Щелкнул засовом, внутри лежал острый осколок кремня, стальное кресало и пучок обугленной ткани.

Резкий, скрежещущий удар кресала о кремень раздался в темноте, потом еще один. Золотистые искры брызнули на черную ветошь, одна из них зацепилась, затеплилась крошечным огоньком. Ричард осторожно поднес жестянку с трутом трут к губам и тихонько подул, коснулся разгоревшимся огоньком фитиля ближайшей свечи, стеариновый фитиль вспыхнул, бросая на его сосредоточенное лицо  пляшущие тени. Через минуту уже несколько свечей осветили комнату живым, дрожащим светом, выхватывая из темноты лицо Алвы и блеск металла в его руках.

Теперь он мог увидеть, а не разглядеть.

Ричард не сводил глаз с пистолета в руках Алвы, как тот подошёл к столу, дела неизменный глоток. Запах вина ударил в нос, и на мгновение в памяти всплыло липкое прикосновение Ариго, но эта мысль была слабой, далекой, она не могла тягаться с тем, что происходило сейчас, когда пальцы Алвы легко и точно управлялись с порохом и пулями.

Он подался вперед, невольно сделав полшага ближе, чтобы не упустить ни одной детали, ловил каждое движение - как засыпается порох, как шомпол утапливает пыж, объяснения про мушку и целик. Забыл про стыд, про Ариго, про всё на свете, остался только этот сложный, смертоносный механизм и человек, который знал все его секреты.

Когда Алва протянул ему заряженный пистолет, Ричард почти схватил его его с нетерпеливым восторгом. Оружие ему подбирал Хуан, деловито выверяя с оружейным мастером размер, форму рукояти, рисунок изящной резьбы, форму и жёсткость курка, но попробовать так и не дал, а потом и повода заняться стрельбой не было, не просить же об этом самому?

На подоконнике появилось новое яблоко, и Ричард, покосившись на Алву, усмехнулся. Внутри больше не было желания мстить всему миру, злости, страха, обиды, только чистый, звенящий, мальчишеский азарт погони и выстрела.

Он медленно поднял пистолет, вспоминая всё, что только что увидел - стойка, хват, дыхание. Глубоко, медленно вдохнул, задерживая воздух в груди, как когда-то учил Эйвон Ларак для стрельбы из арбалета. Прищурился, совмещая мушку и целик, пока зеленое пятно не замерло в прорези, и нажал на курок.
Ночь снова разорвалась оглушительным треском.

Это было не похоже ни на что, огненная вспышка на миг ослепила, и в то же мгновение пистолет в руке дёрнулся, как живой, отдача ударила в запястье, пронзила локоть и плечо, заставив руку дернуться вверх.  Комнату, до кучи с вонью гари от факелов охраны, заволокло едким дымом. В ушах зазвенело.

На секунду Ричард потерялся, поморгал глазами, дожидаясь, пока дымка рассеивается, и впился взглядом в подоконник

Яблоко лежало на месте. Целое и невредимое.

Мимо.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-29 00:01:13)

Ричард с упрямым, почти злым упорством принялся заряжать пистолет. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь его собственными действиями. Скрип металла, когда он открыл пороховницу, тихое, сухое шуршание чёрного пороха, сыпавшегося в ствол, пыж — шершавый, плотный кружок войлока, шомпол проталкивал его в ствол с тугим сопротивлением, и Ричард с силой надавил, чувствуя, как уходит внутрь заряд. Последним был тяжелый свинцовый шарик, лёгший в ладонь непривычной тяжестью.

Когда Дик, наконец, поднял заряженное оружие, за спиной бесшумно выросла тень. Ричард не успел обернуться, как почувствовал резкий толчок носком ботфорта по пятке, выставивший его ногу в другое положение.  Ладонь легла ему на лопатку, не спрашивая, а утверждая, разворачивая корпус. Дик вздрогнул, шумно втянул воздух, втянул живот, но не отшатнулся.

Это было не прикосновение Ариго — липкое, собственническое, оскверняющее, полное показательной, но такой отворачивающей ласки и покровительства. Обещающее большее и сковывающее волю страхом. Это было движение фехтмейстера, правящего выпад ученика. Прикосновение силы, но силы, которая не подчиняла, а направляла.

Рука Алвы накрыла его собственную, державшую пистолет, тепло чужой ладони обхватило холодные от напряжения костяшки, и Ричард замер, ощутив, как длинные, сильные пальцы властно, но без грубости, выстраивают его хват в вверное положение.

Алва стоял так близко, что Ричард чувствовал себя зажатым между ним и пространством до подоконника,  скрытый его высокой фигурой. Он затаил дыхание, чтобы не выдать своего напряжения, и в этой тишине услышал тихий, ровный голос у самого уха, почти шепот, от которого по коже пробежали мурашки. Запах красного сухого вина, смешанный с запахом стали, кожи и пороза — это был запах самого Алвы, и он был странным,  но не пугающим. Ричард вдруг поймал себя на мысли, что совсем не чувствует страха - он сгорел в первой грохочущей вспышке, и теперь его место заполняли новые ощущения.

Вдох. Дик стоял, чувствуя спиной медленный, уверенный подъем грудной клетки Алвы, упиравшейся ему в лопатки, и инстинктивно вдохнул, подстраивая дыхание под чужой ритм, почувствовав на выдохе,  как чужой палец давит его собственный, показывая, направляя, и давление передается на спусковой крючок. Ричард напрягся, вслед за вспышкой, грохотом и дымными клубами готовясь к тому, что запястье вывернет, а пистолет подбросит вверх, как в прошлый раз, сощурился, заслоняя глаза, но ничего не произошло.

Толчок прошел сквозь его руку, дошел до плеча и словно наткнулся на препятствие. Он почувствовал это почти как дрожь, прошедшую по костям — сила отдачи, пройдя сквозь его руку и плечо, не отбросила, а завязла и погласла в человеке за его спиной.

Рука, намертво зажатая в чужой руке, осталась неподвижной. Пистолет даже не дернулся, только содрогнулся, но ствол так и смотрел в ту точку, где мгновение назад было яблоко.

Ричард с восторгом, граничащим с возбуждением смотрел на свою не дрогнувшую кисть, на ошмётки яблока, размазанного по темноте Он попал, и сделал это, потому что не был один.
Ощущение было странным, незнакомым, и он пока не знал, что об этом думать.

— Я готов, монсеньор, – Дик взялся ладонью за горячий ствол, и снова заскрежетал пороховницей.