Ричард, конечно, собирался хранить оскорбленное молчание и дальше, в отдаленной и необъективной реальности примерно следующие три года, до того моменте, как его проклятая клятва не рассыплется прахом и он сможет, наконец, свершить свою месть. Желательно к молчанию было ещё и не принимать ничего из ненавистных рук, рядом с которыми даже слово «ложь» становится светлее и честнее, но с этим возникали определенные трудности. И не только потому, что клятва вынуждала ходить в цветах и одеждах Алва, ездить на его лошади и под его гербом, но и принимать пищу из этих самых рук. Не из его, конечно, стал бы Первый Маршал Талига марать руки о такое, но из рук его людей, а жрать после нескольких дней нервозной голодовки хотелось больше, чем блюсти гордость. В конце концов, гордость может и обождать.

А ещё хотелось спать, так сильно, что он готов был возблагодарить Четверых за то, что привал, наконец, был обозначен. Глаза слипались даже верхом, Дик едва удерживал себя, чтобы не клюнуть носом седло или не свалиться куда-то на сторону, окатив себя несмываемым позором перед всеми кэнналийцами на всю оставшуюся жизнь.
Конечно, можно было себя уговорить, что в такой ситуации честь герцога пострадать не может, потому что кто они, чернь, даже не знающая талига, и кто он, герцог Надора, но выходило даже внутри себя неубедительно.

Матео без конца травил какие-то шутки на понятном только на половину талиге, дополняя кэнналоа и какими-то невнятными связками, но смешно было всё равно. Пару раз Дик даже посмеялся над не самыми похабными, в которых женщина фигурировала целиком, а не отдельные её части. Живот от съеденного тоже раздуло почти неприлично, так, что глаза сами закрывались, и Дик осоловело хлопал ими. Вот сейчас ещё дров в костер подкинет, и как завалится подремать где-то подальше от Томазо, чтобы не слышать его храп...

Болтовня у костра затихла. Не сразу, а как-то волной, начиная с тех, кто сидел ближе, и расходясь к дальним. Ричард почувствовал эту тишину затылком, как внезапный холодный сквозняк. Все взгляды, — а их было много, и все, как один, откровенно любопытные, — разом уставились на него.

— ...доставайте вашу шпагу. Пора взглянуть, на что вы способны.

Слова Алвы прозвучали обыденно, будто он предложил подбросить ещё дров в огонь, но желудок у Дика всё равно неприятно сжался, а ведь только поел...

Громкий выкрик Матео только подтвердил догадку. Дикон закатил глаза, медленно разгибаясь. Как будто можно было ожидать другого, Алве мало было того, что он устроил пытку для него самого, теперь ему нужно было представление для всех, исход которого очевиден. Жар залил щеки, и Ричард был благодарен полумраку, который хоть немного это скрывал. Опозориться перед всем отрядом. Он, герцог Окделл, будет выглядеть как неумелый мальчишка, которого отчитывает учитель. Кажется, шанс окатить себя несмываемым позором у него сегодня всё же будет.

И ведь не откажешься. Сказать «нет» — значит, признать, что боится. Что он слабак, а герцог Окделл не может себе такого позволить. Что выбрать между позором и бесчестьем?

Проклятье!

Ричард зло представил, сколько раз ему придётся прокатиться по пыльной сухой траве, и скрипнул зубами, но сквозь злость и раздражение пробивалось нехорошее, неправильное, колючее любопытство. Он видел, как двигается Алва. Видел эту кошачью быстроту, эту точность, в которой не было ни одного лишнего движения. Его учителя в Лаик казались рядом с этим неуклюжими куклами. И часть Ричарда, та, которую он ненавидел и презирал, отчаянно хотела понять, как Алва это делает.

Это желание было таким же сильным, как и ненависть, и от этого было вдвойне тошно.

Ричард ничего не ответил, отстегнул перевязь, пряжки тихо брякнули. Он оставил пояс с ножнами у огня и пошел за Алвой, чувствуя на спине взгляды кэналлийцев. Наверняка уже делают ставки. Сколько он продержится? Десять секунд? Пять? С какого удара шпага вылетит из руки?

Рукоять показалась непривычно скользкой в слегка вспотевшей ладони. Он встал напротив Алвы, который уже принял стойку, и попытался вспомнить уроки фехтмейстера из Лаик. Получилось, наверное, нелепо. Он чувствовал себя как на экзамене, к которому не готовился.

— Нападайте.

Приглашение прозвучало как издёвка. Конечно, нападать должен он. Чтобы сразу показать всю свою неумелость. Ричард сжал зубы и перехватил рукоять поудобнее. Сердце стучало где-то в горле, глухо и быстро. Ладно. Раз уж этого не избежать, нужно хотя бы не упасть сразу.

Ричард стоял, вцепившись в рукоять шпаги так, что побелели костяшки. Алва ждал. Его поза была расслабленной, клинок направлен на Ричарда без всякого видимого напряжения. Он будто бы предлагал: ну же, давай, покажи мне свой лучший школьный выпад.

Наверняка, Алва ждал, что оруженосец бросится вперед, как учили в Лаик, — шаг, выпад, укол в грудь, и тогда Алва лениво, почти не сдвинувшись с места, отобьет его клинок в сторону и, возможно, подставит ножку. И он, Ричард Окделл, растянется в траве под смех кэналлийцев. Жар стыда снова опалил уши. Ну уж нет!

В голове всплыл образ мэтра Дюбуа, их фехтмейстера из Лаик. Седой, поджарый, с вечно недовольным лицом, он целых две недели вбивал в них единственную, по его мнению, безупречную комбинацию: «Обманный финт влево, перевод клинка и молниеносный выпад в корпус! Великолепно, просто великолепно!» Ричард даже один раз заслужил эту похвалу, чем гордился потом целых полдня.
Это не просто школьный выпад, это целая комбинация. Сложно, продуманно, но только против кого?  Вот и ага. Там его учили фехтовать против других учеников, а не против... Этого.

Дик заставил себя чуть расслабить плечи, сделать дыхание ровнее. Он не станет бросаться в атаку сломя голову, не подарит ему этого удовольствия.
Алва стоял и ждал. Его поза была воплощением терпения.Не торопил, не насмехался, он просто предоставил Ричарду всю сцену и вс унижение этого момента. Нападайте!

Ричард чувствовал взгляды кэналлийцев, и даже, казалось, слышал в их молчании немой вопрос: «Ну? Чего стоишь?» и ожидание сыграющей ставки. Его рука, державшая шпагу, дрожала от напряжения.  Просто развернуться и уйти было бы трусостью. Броситься в атаку -  глупостью. Какой прелестный выбор на глазах у всего кэнналийского отряда! Закатные твари...
Дик мысленно выругался, нагло вздёрнув подбородок, не опустил шпагу полностью, но чуть качнул ее вниз, выводя из прямой атакующей линии. Это был не знак сдачи, а знак отказа. Он заставил себя посмотреть прямо в глаза Алве, которые в полумраке казались абсолютно черными.

— Вы всегда даете право первого удара, ваша светлость? Или только тем, в чьей слабости уверены? - он сделал шаг не вперед, а в сторону, медленно обходя Алву по дуге, не сводя с него глаз.
— Это не поединок, монсеньор, — голос прозвучал ровно, без дрожи, и Ричард внутренне возликовал от этой маленькой победы.
— Вы сказали, что хотите взглянуть, на что я способен. Это урок. А на уроках первым всегда показывает учитель. Окажите мне честь.

Это было даже не ударом, а, скорее, ощущением. Тупой, жесткий толчок, прошедший от его шпаги по всей руке до самого плеча, а в следующий миг ладонь стала пустой. Дик даже не заметил, что именно произошло, цепляясь взглядом за глаза сюзерена, и замер, словно бабочка на игле, не решаясь дёрнуться.

Резкий, обжигающий холод не коснувшегося острия, прижатый к самой сонной артерии. Он чувствовал, как его собственная кровь стучит в шее, отбивая бешеный ритм прямо в лезвие врага, как раздуваются и дёргаются ноздри. Дыхание замерло в груди. Весь мир, с его костром, с любопытными лицами кэналлийцев, с шелестом листвы, сжался до одной-единственной точки, до острого, холодного прикосновения стали к коже.

Он задохнулся, застыв, и упираясь взглядом к тонкую нить стали, едва отсвечивающую в густых сумерках, и скрытое надвигающейся темнотой, как вуалью, лицо. Так вот, как это было с его отцом, один короткий укол, удар, который так легко не заметить.

Когда Алва убрал клинок, холод не ушел, он сменился жаром. Густым, липким, ползущим по шее, заливающим уши. Он даже не понял, как это произошло, в один миг он говорил, а в другой — стоял обезоруженный, с клинком у горла. Как щенок. Как дурак.

Даже бесконечная трескотня на кэнналийском, как у сверчков летом, затихла, не решаясь влезать, между Первым Маршалом и его оруженосцем и так творилось что-то странное уже сколько дней, не буди лихо, как говорится, и сам не окажешься на том же месте.

Ричард поднял шпагу, не слыша ничего, кроме бухающей в ушах крови. Какой позор! Создатель, хотелось провалиться под землю, чтобы его не испытывать, но эта роскошь была недоступна, ему вообще ничего не было доступно, кроме как поднять свою шпагу на глазах у всех и делать то, что ему приказали.

Он не стал думать, как это сделать правильно - правильно уже не получилось. Не стал атаковать, бросаться слепо, чтобы выместить злость и унижение, он уже и так достаточно выставил себя глупцом, чтобы потом это расхлёбывать. Дик начал двигаться.

Не вперед, а в сторону. Медленно, по широкой дуге, держа Алву в центре этого круга. Неторопливо, размерено. Шпага была направлена не на противника, а чуть в сторону, в оборонительной, но готовой к действию позиции. Он не нападал, а просто ходил вокруг него, как лис вокруг костра, выжидающий, когда путники отойдут спать и забудут закрыть котёл с остатками вкусной похлёбки.

Взгляды кэналлийцев, до этого полные азарта, стали недоуменными, кто-то презрительно фыркнул и сплюнул, другой ехидно отпустил фразочку на кэннали, остальные захохотали.

Ричард не смотрел на них, он смотрел на Алву. На то, как тот поворачивается вслед за ним, не меняя стойки. На то, как его клинок остается неподвижным, всегда направленным в центр круга, на самого Ричарда. Пусть смеются. Его задача — не победить, это невозможно, а с «не опозориться» он уже и так проиграл, теперь уже можно продолжать, сколь душе угодно, хуже не будет. Алва сказал думать, значит, его задача - понять.

Он сделал круг. Потом второй. Тишина недоуменно звенела, нарушаемая только хрустом сухой травы под каблуками. Он пытался увидеть хоть что-то. Малейшее изменение в позе, напряжение в плечах, колебание клинка. Ничего. Алва был как статуя, которая вращается своем на постаменте.

Тогда Ричард изменил тактику. Он разорвал ровный ритм шагов. Шаг, пауза. Два быстрых шага, снова пауза. Он пытался сбить его, заставить среагировать на ложное движение, выдать себя. Дёргал ритм, менял его, и во время одной из пауз, увидел.

Это было почти незаметно. Когда Ричард резко остановился, Алва на долю секунды перенес вес с одной ноги на другую чуть сильнее, чем обычно. Крохотное, почти невидимое движение, но оно было.

Это было почти незаметно. Алва чуть-чуть сместил вес на заднюю ногу. Дикон сначала не придал этому значения, но потом вспомнил — тот сделал то же самое и в прошлый раз, когда он вот так же замер. И, кажется, до этого тоже.
Внутри что-то щелкнуло. Привычка, как у мэтра Дюбуа, который всегда поправлял усы перед тем, как показать сложный прием. Подготовка, как в классе математики - если Ричард делает так, Алва отвечает вот так. А, значит, он не был какой-то неуязвимой статуей, у него были привычки. Как у всех.

Теперь нужно было это проверить.
Кэнналийцы снова разочаровано загудели, кажется, половина даже встала, отпуская что-то, в чём не было ни единого лестного слова, и начиная заниматься своими делами. Ричард, наконец, атаковал, но атака была не злой и не отчаянной. Два коротких шага, чтобы все выглядело как раньше, а на третий — резкий, короткий укол. Он целился не в грудь или в плечо,  - в запястье вооруженной руки. Ему не нужно было ранить, просто посмотреть, окажется ли он прав.  Если Дик сейчас нанесет быстрый удар ему в руку, Алва использует именно тот приём, который можно предугадать из этой стойки, или сделает что-то другое?

Невыносимо! Это было просто невыносимо! Пытаться понять, чего хочет Алва было всё равно что.... Ричард едва не выругался так, как не подобает герцогу и хотя бы приличному человеку, и сжал зубы, только полыхнув огнём в глазах и высоко запрокинув голову.

Совершенно не возможно! Алва просто смотрел на него, как будто только что объяснил сложный пассаж из трактата о добродетелях. Тот самый герцог Алва, что вчера играл с ним в молчаливые, жестокие игры с монетой, он был хищником, понятным и честным в своей опасности. А этот…

Создатель, этот был в точности как его старый учителем фехтования в Надоре, капитаном Рутом. У того было два настроения, и угадать, какое будет сегодня, оказалось невозможно. В один день за хороший выпад он мог одобрительно кивнуть и сказать: «Неплохо, милорд». А на следующий день за точно такой же удар — с силой хлопнуть по клинку учебной рапирой и прорычать: «Расхлябанность! Вы машете железкой, как прачка бельем!»

Так и с Алвой. Только вместо учебной рапиры у него была боевая шпага, а вместо выговора — холодный взгляд, от которого кровь стыла в жилах.

Вчера он был капитаном Рутом в плохом настроении — жестоким, требовательным, ищущим любую ошибку. Он подбрасывал «монету», чтобы посмотреть, споткнется ли ученик, и молчал, давая понять, что любое неверное движение будет наказано.
А сегодня он был Рутом в хорошем настроении. Он вдруг решил стать учителем, терпеливо объясняющим основы, почти хвалящим за крошечный проблеск мысли.

И это было отвратительно в своей невыносимости. С Хорстом можно было просто перетерпеть «плохой» день, и вычеркнуть его в перечне будущих трёх лет. Но что делать с Алвой? А что будет через пять минут? Он бросит ему в лицо оскорбление? Или, может, предложит разделить ужин, как будто ничего не было? Похвалит или унизит?

Ричард стоял, и чувствовал себя, словно принес топор на урок фехтования. Что он должен был делать? Огрызаться? Но как огрызаться на спокойное поучение? Броситься в новую атаку? Но это было бы равносильно тому, чтобы начать рвать страницы учебника на глазах у учителя чистописания — глупо, по-детски и совершенно бесполезно.

Это было неправильно. Совершенно неправильно, и это неправильность одновременно и злила, и не давала возможности продумать будущее хоть на шаг вперед, потому что он был непредсказуем. Враг должен был быть врагом — злым, жестоким, предсказуемым в своей ненависти. С чудовищем понятно, как себя вести - либо сражаешься, либо умираешь, ему до сражения нужно было перетерпеть три года. Но что делать, когда чудовище перестает скалить зубы и начинает терпеливо объяснять тебе твои ошибки? Как реагировать на это, подсказать было некому. Прав, прав был эр Штанцлер, говоря, что ни единому слову Первого Маршала нельзя верить!

Ричард чувствовал, как от напряжения начинало сводить мышцы. Жить рядом с этим человеком было все равно что ходить по тонкому льду над пропастью, и каждую секунду гадать, будет следующий шаг твердым или провальным.
Тряхнув волосами, Дик согнул колени, принимая стойку.

* * *

Клинок Алвы был повсюду — у его горла, у сердца, у глаз. Он не ранил, он лишь касался, оставляя след на коже, демонстрируя, как легко он мог бы продолжить свое движение, чтобы оно стало роковым и последним.
Ричард злился, пыхтел, бросался в отчаянные атаки, но каждый раз натыкался на непроницаемую стену из стали. Как неуклюжий щенок, ещё не обросший взрослой шерстью поверх щенячьего пуха, но уже пытающийся побороть старого волка.

— Вы слишком много думаете, — сказал Алва, легко парируя его очередной выпад. — И слишком мало чувствуете. Ваш враг — не я. Ваш враг — ваш собственный гнев. Он делает вас слепым.

Когда урок закончился, Ричард стоял, шатаясь от усталости и мокрый от пота. Руки дрожали, а в душе кипела смесь унижения и странного, злого азарта.

Он ненавидел этого человека. Но, Создатель, как же он хотел научиться тому, что тот умел.

Пока они тренировались, совсем стемнело, костёр превратился в россыпь багровых угольков, а кэналлийцы устраивались на ночлег с простотой, которая казалась Ричарду почти животной. Они не расстилали постелей, не искали удобств. Они просто падали там, где сидели, запахивались в свои плащи, подкладывали под голову седло или мешок, и через минуту уже спали или тихо переговаривались.

Вот Бранко, только что травивший какую-то сомнительную байку, вдруг замолчал на полуслове, уронил голову на подложенное под щеку седло и захрапел так, что, казалось, задрожала земля. Вот Матео просто завернулся в свой плащ, как в кокон, и затих. Никаких церемоний.
Ричард наблюдал за этим с тупым изумлением. Последние двое суток сон для него был рваным, тревожным кошмаром. Сначала таверна, потом этот марш, потом тренировка. Он был вымотан до такой степени, что глаза слипались сами собой, а тело ощущалось как мешок с камнями. В голове была только одна мысль, лечь, принять горизонтальное положение и отключиться. Он с сомнением огляделся в поисках… Чего? Сам не знал. Может, какого-то специально отведенного места для Первого Маршала? Мягкого мха? Ровного участка земли?

Ничего подобного не было. Была просто земля, костер и храпящие кэналлийцы.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-15 13:52:02)

Ну чудно! Ещё и муравьи!

Дик передёрнул плечами, мимо воли отряхиваясь от одного представления подобной природной мерзости. А вдруг правда в ухо влезет, пока он будет спать? Или в нос? А как потом вылезать будет, если заблудится? Фу!

Дик оглянулся, вкладывая шпагу в ножны, и выбрал место, руководствуясь одним принципом: подальше от Бранко, чей храп мог, наверное, будить мертвых. Расстелил свой тёплый плащ, который казался сейчас верхом роскоши, и неуклюже опустился на него. Земля была твердой. Очень твердой. И неровной. Какой-то особо злобный корень впился ему прямо под лопатку.

Ричард вздохнул, попытался перевернуться на другой бок. Корень переместился и теперь впивался в бедро. Он перевернулся на спину и уставился в небо. Звезды плыли. Или это у него плыло в голове от усталости?

Он закрыл глаза, пытаясь игнорировать корень, храп Бранко и тот факт, что его подушкой служил собственный мешок с вещами, который он догадался снять с Соны и сунуть под голову. Неудобно. Жестко. И совершенно не по-герцогски.
А потом он подумал, что еще неделю назад спал в кровати особняка на улице Мимоз, и ему было неудобно, потому что слуга слишком сильно взбил перину.

Мысль была такой идиотской, что он фыркнул. Дик лежал на голой земле, подложив под голову пыльный мешок, слушал оглушительный храп и чувствовал себя почти счастливым. Потому что он сейчас уснет. Прямо здесь. И ему было абсолютно все равно на корни, на звезды и на то, что подумает Алва, который, кажется, тоже почти моментально уснул, расположившись в отдалении. Вот бы показать это Лионелю Савиньяку, он бы от такого зрелища пришёл восторг.

Его последней связной мыслью было: «Только бы Бранко не перевернулся во сне в мою сторону», и он провалился в сон, как камень в воду.

Сон был черным, глубоким и бездонным. В нем не было ни снов, ни мыслей, ни Рокэ Алвы, только благословенная, тяжелая пустота, в которую Ричард провалился, едва его голова коснулась мешка. Он не слышал ни ночных шорохов, – шевелений ежей, быстрого бега лис, перекрикивания птиц и ветра в ветках, ни храпа Бранко, который, по рассказам, мог отпугивать волков. Он не чувствовал ни холода, пробирающегося сквозь плащ, ни надоедливых насекомых, просто спал. Впервые за много дней он по-настоящему спал.

И поэтому первое, что он почувствовал, было не частью реальности, это было нахальное вторжение в его идеальную, черную и такую мягкую пустоту.
Что-то холодное и мокрое ударило в лицо.
Во сне он решил, что начался дождь. Но дождь не льется такой тонкой, целенаправленной струйкой прямо в ухо. Потом ему показалось, что на него опрокинули ведро. Но ведро было бы большим и окатило бы его всего, а вода лилась куда-то в одну точку.

Дик распахнул глаза.

Мир был мокрым и перевернутым, и над ним было серое утреннее небо. Вода стекала с волос на лоб, заливала глаза, текла по шее за воротник рубахи. Он моргнул, пытаясь избавиться от воды, и сел резко, как пружина у механической игрушки.

Вокруг него стояли, посмеиваясь, кэналлийцы. Не все, Майло, который его только что толкал, фыркал в кулак, а Бранко откровенно ржал, запрокинув голову.

Ричард ошалело протер лицо рукой. Он сидел в луже на собственном плаще, мокрый, как курица, попавшая под ливень, и ничего не понимал.

А потом догадался поднять голову и увидел Алву. Тот стоял прямо над ним, держа в руке пустую флягу, и глядя с таким любопытством, словно впервые его увидел, и не мог понять, рад ли этой встрече.
Холод от воды на коже мгновенно сменился жаром, ударившим в щеки.

Ричард медленно, с достоинством, на которое только был способен промокший и только что беспардонно разбуженный герцог, поднялся на ноги. Вода с волос капала на землю, он откинул мокрую челку со лба и посмотрел прямо в синие глаза Алвы.
— Доброе утро, ваша светлость, — голос прозвучал на удивление ровно, хоть и хрипло. — Надеюсь, вы хорошо спали.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-15 18:40:50)

Нет, это было совершенно невообразимо!
Так же просто нельзя, это какое-то варварство! Это ведь Первый Маршал Талига, а с ним его боевая дружина, отряд охранения, лучшие из лучших, отобранные лично герцогом! А они на задании небывалой, королевской важности, и ведут себя, как толпа деревенских пьяниц, которым нечем заняться, кроме как кулаки друг о руга чесать!
Какой позор! И какое счастье, что они здесь инкогнито, никто не заподозрит, что герцог Окделл может быть хоть как-то повязан с этими кэнналийскими варварами!

Под стремительно натягивавшим дождём они доехали до ближайшей не то деревни, не то удачно разросшегося до небольшого хутора постоялого двора на перекрестье, с гостевыми комнатами и сносным видом. Там точно была горячая еда, а ещё Дикон надеялся как-то задобрить кухарок или кого поймает, чтобы организовать если не лохань, то хоть бочку с водой. Оставаться в виде, словно его елозили по пыльному тракту лицом вниз, и вонять, как лошадь с забега, было унизительно, омерзительно и просто противно. И, ради Создателя, снять сапоги!
Нарушать внезапного желания своего эра уединиться он не стал, выбор между нахождением с герцогом Алва наедине и поесть в компании был очевиден, пусть даже это компания кэнналийских вояк, половину слов которых он так и стал понимать лучше за эти несколько дней.

Но вот в остальном их вкусы можно было назвать даже схожими. Еда была вкусной и горячей, а не походная сухомятка, стоящая на третий день поперек горла, а то, что она напоминала своей крестьянской простотой надорскую, – мясо, овощи, крупа, в противовес десяткам тарелочек блюдечек и закусок в доме на улице Мимоз, – вызвало почти детский восторг, и Ричард немедленно принялся за неё, сидя с краю стола и непрестанно удивляясь, как остальные умудряются вливать в себя так много вина за раз? Желудок ведь у всех примерно одного размера, и его был вот уже почти до краёв полон, лестно отзываясь о кухне хозяев сытной отрыжкой со вкусом жареного мяса и перца, а эти всё не собирались останавливаться. Тем более уж после того, как к ним присоединился и сам Алва.

Атмосфера была мирной. Ну, по-кэналлийски мирной, то есть, громкой, шумной и полной сомнительных шуток. Ричард уже почти привык. До того момента, как какой-то рыжий местный мужик решил, что Матео мухлюет в кости, хотя как там можно мухлевать?
Все произошло так быстро, что Дикон даже не успел донести до рта кусок хлеба. Один миг — и рыжий уже держит Матео за воротник. Следующий миг — и все кэналлийцы, как по команде, вскакивают на ноги, а за ними - приятели рыжего.
А рядом, посреди этого безумия, сидел Алва.  Ричард только моргнул, ошарашенно глядя на него. Давать уроки тактики в эпицентре кабацкого побоища! Этот человек был непредсказуем! Он залпом допил вино, встал и с глухим стуком разбил глиняный бокал о голову пристававшего. Тот рухнул мешком, а Алва, даже не взглянув на него, шагнул прямо в гущу драки.

Ричард смотрел, почти что раскрыв рот. Он не дрался, Алва просто двигался так, как в своём особняке, полами атласного халата раздвигая воздух, только здесь перед ним волнами расходилась кабацкая драка. Короткий удар локтем под ребра одному, тычок в кадык другому. Он не размахивал кулаками, а проходил сквозь толпу, и на его пути люди как-то сами собой складывались пополам и оседали на пол.

Стол качнулся. Ричард едва успел подхватить свою кружку с вином, прежде чем он опрокинулся, и завертелось.

Это было не похоже ни на что, что он видел раньше. Никакого изящества! Матео, рыча от удовольствия, схватил двух некрупных местных за шивороты и с энтузиазмом стукнул их лбами, и те после громкого стука сползли на пол. Бранко с восторженным воплем схватил со стола недоеденную баранью ногу и теперь кружился в центре зала, используя ее как дубину, уворачиваясь от ударов и раздавая жирные, сочные шлепки направо и налево.
Два мужика сцепились на полу, пытаясь выдавить друг другу глаза. В воздухе пролетел стул и с грохотом врезался в стену прямо над головой Ричарда. Он пригнулся, чувствуя, как над ним просвистел чей-то сапог.

Ричард увидел, как Бранко парировал чей-то кулак бараньей ногой, и больше держаться не было сил. Вся его надорская сдержанность, вся серьезность, вбиваемая годами, треснула и рассыпалась. Он зажал рот ладонью, отступив к балке и во второй руке случайно продолжая сжимать кружку с вином, но сдавленный смешок все равно вырвался наружу, больше похожий на хрюканье, а потом и вовсе перешёл в откровенный  хохот молодого жеребца. Дикон согнулся пополам, давясь хохотом так, что слезились глаза, и пыльные после дороги волосы пшеничного цвета рассыпались, полностью скрыв его глаза.
Но веселье прервали резко. Один из местных, которого только что отшвырнул Этьедо, по инерции налетел прямо на Ричарда, он выставил руки, но мужик был тяжелым и пьяным.  Вцепился в камзол Дикона, пытаясь удержать равновесие!

— Руки убрал, — ледяным тоном процедил Ричард. Какая-то деревенщина смеет его хватать!

Мужик, кажется, не расслышал. Он мотнул головой и попытался ударить. Ричард, обученный изящным уклонениям, отреагировал инстинктивно, но тут же оказался зажат в толпе. С другой стороны на него навалился приятель первого. Кружка упала на пол, расплескав вино на сапоги. Он рванулся, вырывая руку, и отскочил назад, споткнувшись о чью-то ногу. Чтобы не упасть, Дик ухватился за легкий деревянный табурет, второй противник наступал, ухмыляясь. Как-то не до раздумий было.
Дик развернулся на месте и со всей силы взмахнул табуретом. Дерево встретилось с чем-то твердым с глухим с сочным сухим треском. Табурет разлетелся в щепки у него в руках, оставив только одну ножку. Мужик, на которого пришелся удар, с удивленным кряканьем сложился пополам и осел на пол.
Дикон отшвырнул бесполезную ножку и шагнул вперед к оставшемуся противнику. Его кулак врезался во что-то и мягкое и одновременно жесткое. Костяшки правой руки заныли, но его противник отшатнулся назад и врезался в стол, где Матео как раз пытался надеть на голову рыжему бочонок из-под эля.

Он выпрямился, пытаясь пригладить растрепанные волосы, и в этот момент прямо перед ним на пол с глухим стуком упало тело. Над ним, отряхивая руки, стоял Алва. 

Ричард стоял посреди разгромленной таверны, оглушенный и взъерошенный, как воробей, попавший в бурю. Алва стоял перед ним — с разорванным рукавом, спутанными волосами и разбитой губой, с которой сочилась кровь, а его глаза горели диким, азартным огнем. Он не был зол, он был так доволен, словно только что удачно закончил охоту.

Ричард просто не знал, что на это ответить. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Этот человек, Первый маршал Талига, только что участвовал в побоище, а теперь улыбался, как мальчишка, удачно стащивший пирог с кухни. Таверна, еще минуту назад бывшая полем боя, превратилась в место всеобщего братания. Те самые мужики, которых кэналлийцы только что месили, разбрызгивая по углам кровь , теперь хлопали их по плечам и сдвигали столы. Поверженных заботливо оттащили в угол и сложили, как дрова. Хозяин, вместо того чтобы звать стражу, уже спешил с новыми кувшинами.

Только что тут был рёв и крики, и вот уже перепуганные дракой девки повылезали из кухни с мётлами и тряпками, одни сметали осколки и обломки в кучу, чтобы потом на совки и в помойку, другие оттирали  уже подсыхающее липкое пиво и вино с досок пола. Вонь стояла страшная.

И Ричарду вдруг стало смешно, удержаться от совершенно нахального смешка, едва скрытого за ладонью, не было никаких сил. Это было так абсурдно, так неправильно, так не похоже на всё, что он до этого видел, запертый в рафинированных стенах надорского замка, что злиться было просто невозможно.

Дик смотрел, как Алва, теперь уже «Рубен», прикладывает лед к разбитой губе и подмигивает ему. Как какой-то пьяный в стельку мужик обнимает того за плечи, называя «дружищем». И Алва не отталкивает его, а смеется и продолжает пить. В Надоре за одно такое панибратство этому мужику отрубили бы руку, а здесь ему наливали еще вина, эр Август, увидев такое, наверное, умер бы на месте от разрыва сердца. А здесь этот человек, носивший один из высочайших титулов в королевстве, сидел с разбитым лицом в компании пьяниц, и выглядел при этом совершенно счастливым. Остальные тоже лучились восторгом, как будто им только что не пересчитали рёбра, а одарили кошельком с монетами.

Бранко, хохоча, хлопнул его по плечу, отчего Ричард чуть не поперхнулся воздухом, и протянул ему кружку с вином.
— Рикардо, ты бы видеть своё лицо! — проревел он, перекрикивая шум. — Я думать, ты его этим табуретом в половина сложить! Руку-то не отбить о дубовую башку?
Ричард только снова фыркнул, мотнул головой и молча принял кружку. Вино было кислым, но холодным. Он сделал глоток, чувствуя приятный контраст холода в горле и липкого пота и дорожной грязи под камзолом. Всё бы отдал сейчас за лохань с горячей водой!

И, словно услышав его мысли, к их столу подошел хозяин таверны. Он низко поклонился Алве, который для него теперь был не просто гостем, а ходячим кошельком с золотом.

— Господин Рубен, — просипел он, вытирая руки о фартук. — Заведение у нас скромное, деревенское, но мыльня имеется. Камни раскалены, кадки полны. Коли желаете смыть дорожную пыль и… хм… следы недоразумения, милости просим. Мыло у нас простое, на золе да травах, но отмывает знатно.

У Ричарда ёкнуло сердце и на лице, вероятно, просияло. Баня! Наконец-то! Он уже представил себе отдельную кадушку, горячую воду, возможность смыть с себя всю грязь, постирать вещи. Которые уже и формой-то назвать стыдно было...

— Отлично! — громко объявил Алва, и его голос перекрыл шум в зале. — Господа, у нас баня!

Ответом ему был восторженный рев. Кэналлийцы повскакивали с мест. Матео счастливо хлопнул себя по голому животу, который выглядывал из-под разорваной рубахи. Бранко уже стягивал через голову свой пропотевший камзол.
И тут до Ричарда дошло, и сердце вместе с лицом ёкнули и сползли куда-то обратно. Мыльня. Не отдельные комнаты для мытья, а одно общее помещение. Кадки. Не персональные купальни, а большие деревянные бочки, в которые, судя по всему, предстояло лезть всем вместе.

Он замер, как вкопанный. Мысль о том, чтобы оказаться в одной парилке с этими громкими, волосатыми дикарями, которые сейчас просто ради развлечения разнесли половину приличной, между прочим, харчевни, плескаться с ними в одной воде, вызвала у него приступ тошноты. В Надоре даже слуги мылись отдельно, а здесь, а тут, а....

Помыться хотелось отчаянно, но все его воспитание, вся его гордость вопила от ужаса при мысли о том, каким образом эту чистоту предлагалось обрести.Дикон поднял глаза и встретился со взглядом Алвы, тот смотрел на него поверх своего компресса со льдом, и в его синих глазах плясали откровенно насмешливые искорки. О, да, он все понимал, и уж наверняка ждал реакции оруженосца на это дикое предложение. Создатель, а ведь ему так сложно было забыть ту прошлую помывку в реке, буквально, стоило глаза закрыть, как перед ними... Хотелось помолиться, и Ричард не мог решить, что было хуже - остаться грязным или стать чистым таким способом.

* * *

Дик спускался по отполированным в середине каменным ступеням вслед за гулом голосов,  сжимая в руке сверток с чистой рубахой, и не имеющую внятного оттенка простынь, больше похожую на ткань для грубого мешка и имеющую быть честью как некогда серой, так и жёлтой. Или светло-коричневой. Он был последним. Ричард тянул время до последнего, то найдя срочное дело с упряжью, то с вещами сюзерена, которые нужно было привести в порядок, как и положено оруженосцу, надеясь, что к его приходу все уже закончат, но шум, доносившийся из полуподвала, не утихал.
Он шагнул через порог и словно вошел в горячее, мокрое облако.

Воздух был таким густым и влажным, что, казалось, его можно было резать ножом. Пахло раскаленными камнями, мокрым деревом и чем-то острым, травяным — видимо, тем самым мылом на золе. Под этой завесой чистоты, однако, пробивался и другой, более приземленный запах — пота и разгоряченных тел.

Помещение было низким, с потемневшими от влаги балками на потолке. В углу гудела и пыхтела большая печь-каменка, от которой исходил сухой, удушающий жар. Света почти не было, лишь пара тусклых масляных фонарей в стекле, чьи лучи едва пробивались сквозь клубы пара, выхватывая из полумрака мокрые, блестящие тела.

А тел было много.

В центре мыльни стояли три огромные деревянные кадки, больше похожие на бочки для засолки капусты, чем на ванны. И в них, как сельди, плескались кэналлийцы. Матео, похожий на большого мокрого медведя, с ревом окунал голову в воду. Бранко и Этьедо, забравшись в одну кадку, хохотали и лупили друг друга по спинам мокрыми вениками из каких-то веток. Вода выплескивалась на каменный пол, смешиваясь с пеной.

Ричард замер у стены, чувствуя себя единственным одетым человеком на этом празднике наготы, и старался смотреть на это варварское веселье так, чтобы ужас на его лице читался не так откровенно сильно.

— Эй, Рикардо, чего застыть? Вода остыть! — крикнул ему Хьюго, и его голос гулко разнесся под низким потолком.

Стиснув зубы, Дикон нашел самый темный и дальний угол, чтобы раздеться, и быстро завернуться в простынь так, что оставались видны только плечи. Мыло оказалось куском чего-то серого и шершавого, пахнущего полынью.

Он осторожно подошел к самой дальней кадке, в которой, на его счастье, сидел всего один человек, Дик даже обрадовался сначала, пока не понял, что это был Алва. Он сидел, прислонившись спиной к деревянной стенке, и на его лице было то же спокойное, отстраненное выражение, что и всегда. Разбитая губа на фоне распаренной кожи выглядела темным, почти черным пятном.
Ричард сглотнул. Выбора не было. Создатель, ну почему? Ответа, как всегда, с небес не последовало, а отступать уже было поздно, зажмурился и шагнул в  горячую воду, не снимая простыни и стараясь сесть как можно дальше и не смотреть ни на кого.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-17 13:03:36)

Здесь никто не утруждал себя тем, чтобы хоть как-то проявить вежливость и тактичность! Если уж находился повод для зубоскальства, каждый считал своим святейшим долгом пользоваться им напропалую, оборжав, словно полковой конь. Ричард, закутанный в мокрую, липнущую к телу простыню, чувствовал себя последним идиотом, не слышать сдавленные смешки и совершенно отвратительные намёки было невозможно, но и оголиться перед ними, перед этими...?!. Он замер у края кадки, не решаясь шевелиться, и сжал под водой кулаки, вцепившись в свою простыню.

Голос Алвы прозвучал слишком близко. Ричард вздрогнул.

— Не волнуйтесь, никто в этой бане не покусится на вашу честь. Я им не позволю.

Жар ударил в лицо, не имея ничего общего с горячей водой. Кровь прилила к щекам, к ушам от этой насмешки, открытой, ленивой и издевательской. Он знал, что Ричард смущен, и получал от этого удовольствие, как и вся его кэнналийская свора. Варвары, истинные дикари! Дик совершенно не представлял, как он вообще будет мыться радом с этим, и как вообще это можно сделать рядом, и лучше б он уже и дальше ходил грязным, но Создатель, видимо, не совсем ещё о нём забыл и решил проявить свою милость хоть на этот вечер.

Он смотрел, как Алва поднимается из воды,и, глядя на его мокрое тело, на родинки на плече, на тонкий белый шрам, который он видел раньше, в голове у Ричарда всплыло то, о чем шептались в Лаик по каоридорам. Имя, которое произносили с опаской и любопытством. Юстиниан Придд, обрывки фраз: «...таскался за Рокэ повсюду, как привязанный...», «...отец был в ярости...», «...картина...».

Ричард не видел её, да и откуда бы, но слышал описание от кого-то из однокорытников, смакующего каждую деталь, пока этого не слышал Валентин. Ужасно, он ещё тогда помыслить не смел, каково это, знать, что с твоим братом сотворил такое тот, кому всё сходит с рук, и понимать, что даже отомстить не будет и шанса.  Поэма о Марке и Лаконии, двое мужчин. У одного, показанного со спины, черные волосы, россыпь родинок и тонкий шрам на плече. А у второго… у Марка…

Внезапно горячая вода в кадке показалась ледяной. Ричард сглотнул, вжимаясь в стенку кадки так, как будто она могла стать спасением. Насмешка Алвы о «чести» обрела новый, уродливый смысл. Ричарда затошнило. Алва наигрался наследникм Приддов, как сейчас играет с ним, унизил, его отозвали домой, и там он был убит.

Дик сглотнул, поднимая голову вверх:
— Ваша светлость так заботится о моей чести… — голос Ричарда прозвучал тихо, но отчетливо, прорезая шум и пар.  — Но это плохо кончается. Лучше о своей я позабочусь сам.

Алва выбрался из кадки, оставляя его одного, а Дикон сидел в горячей воде, и его бил озноб. Он смотрел на спину Алвы, который теперь просил у кого-то бритву, и видел не просто врага, не убийцу своего отца. Он видел чудовище из самых грязных слухов. Того, кто играл с людьми, ломал их, а потом отбрасывал в сторону, как сломанные игрушки, чтобы найти себе новую.

Он резко сдернул с себя мокрую, противную простыню и отшвырнул ее в сторону. Ему вдруг отчаянно захотелось отмыться. Не от дорожной грязи, а от этого разговора, от этих мыслей. От липкого, омерзительного понимания того, каким еще мог быть Рокэ Алва. Дикон схватил шершавый кусок мыла и начал тереть кожу так, словно пытался содрать ее.

* * *

Дни пути, наполненные скрипом седел, запахом дыма и грубым солдатским юмором, закончились так же внезапно, как и начались. Однажды на рассвете, когда туман еще цеплялся за низины, они выехали на вершину холма, и перед ними открылся вид на Тронко.

Город, раскинувшийся в долине, был не похож на праздничную, сверкающую Олларию. Тронко был крепостью. Серые, мощные стены, казалось, вырастали из самой земли. Над ними возвышались сторожевые башни, на которых тускло поблескивали на утреннем солнце шлемы часовых. Город не спал, не смотря на раннее утро, гудел, как растревоженный улей.

Чем ближе они подъезжали, тем яснее становилась картина. Дорога была забита военными обозами, скрипевшими под тяжестью груза, а между ними проталкивались телеги беженцев, забитые разномастным скарбом, торчащими из мешков вилами и юбками. Мимо них, поднимая пыль, проходили отряды пехоты в тусклых, запыленных мундирах с усталыми лицами В воздухе висело напряжение. Война, о которой так легко говорили в столичных гостиных, здесь была не предчувствием, а реальностью. Она пахла железом, потом и страхом.

На городских воротах их остановил караул. Но как только капитан стражи увидел чёрного гербового ворона, вышитого на синем на плаще Алвы, его лицо вытянулось. Он что-то крикнул, и через мгновение ворота со скрежетом поползли в стороны, пропуская их внутрь.

В городе царил плохо организованный баржак. Улицы, обычно, наверное, тихие и сонные, были полны солдат. Арбалетчики чистили оружие прямо на порогах домов, кавалеристы вели в поводу уставших лошадей. Жители города, казалось, привыкли к этому, с торопливой тревогой стараясь поскорее уйти с улиц.

Их отряд не остался незамеченным. Появление Первого Маршала, прибывшего раньше основной армии, произвело эффект разорвавшейся бочки с порохом. Солдаты и офицеры замирали, провожая их взглядами, в которых смешивались удивление, почтение и надежда. Ворон прибыл.

Гораздо меньше взглядов было обращено на него, одетого в сине-чёрное, но здесь, среди настоящих военных, его имя, — Окделл, — звучало еще громче, чем при дворе. Он ехал за спиной Алвы и чувствовал на себе эти взгляды. Кто-то смотрел с откровенной ненавистью — возможно, те, кто потерял друзей в мятеже его отца. Кто-то — с любопытством.

Их встретил комендант крепости, пожилой, седой генерал с усталым, но проницательным взглядом.

— Герцог, господин Первый Маршал, — он поклонился Алве. — Мы вас не ждали так скоро.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-18 15:33:07)

Лестница к губернаторскому дому сияла мрамором. Ричарду казалось, что ступени слишком белые, чистые для запыленных для сапог, и он ловил себя на том, что ставит ногу осторожнее, чем обычно, будто боялся оставить след. Алва же шёл так, будто это был его дом с самого начала. И Ричард не знал — завидовать ли этой уверенности или ненавидеть её. Взгляды скользили мимо него — на Ворона, на сапфиры, на перевязь, на тот самый маршальский мундир, который делал Алву Первым, а его, Ричарда, — всего лишь мальчишкой при нём. И всё равно сердце било в груди так, будто это его самого встречали.

Губернатор метался, заискивал, говорил много и лишнего. Юноша смотрел на это и чувствовал странное: с одной стороны, стыд — за этого человека, за его суетливую слабость, с другой же — гордость. Рядом с Алвой всё становилось на свои места, и от этого в животе было неловкое, неприятное, странное чувство, от которого хотелось и отвернуться, и быть ближе.

За ужином он почти не ел. Кубки звенели, к особняку губернатора, в котором распорядился сам Проэмперадор, прибыло всё дворянство Тронко, с женами, сёстрами, приживалками, наряженные, как на королевский бал. Будто война и не идёт рядом, хотя Ричард уже успел собственными ушами услышать, что три дня назад бириссцы сожгли деревню всего в десяти лигах отсюда. Вырезали всех, и отряд, отправленный по их следам, никого не нашел, барсы ушли в горы. Слышал, что они действуют не как дикари, а по плану. Кто-то ими руководит.

Губернатор что-то говорил, много и ярко жестикулировал, принижался перед Проэмперадором, старательно шутил, смех то и дело взрывался у стола. А Ричард украдкой глядел на Алву и злился на себя за это. Хотел убедить себя, что ненавидит, что презирает, что всё это чужое, но стоило Ворону заговорить — и все вокруг будто замирали, и всё становилось ясным, простым.

Когда ужин закончился, шум зала стих за дверями и Ричард остался в своих покоях, он выдохнул так, будто сбросил с плеч десятки взглядов, которые весь вечер жгли ему кожу. Апартаменты были чужие, роскошные — но не это бросилось ему в глаза. В углу стояла медная купель, и от одного её вида сердце радостно кольнуло.

Он на миг замер, словно боялся поверить, а потом решительно позвал слугу. Слова сами вылетели: горячей воды, побольше, мыло — да хоть самое простое, лишь бы пенилось. Слуги удивлённо переглянулись, но кивнули. Для них, наверное, это была малость. А для него нынешнего — подарок.

Слуга исчез, потом вернулся с вёдрами, исходящими паром. Вода зашумела, поднимаясь всё выше.

Ричард сбросил сапоги, стянул парадный чёрно-синий мундир, небрежно кинул одежду на кресло и шагнул в купель. Жаркая волна охватила тело, плеснула за борт на полированный белоснежный мрамор. Создатель, как же хорошо! У Ричарда вырвалось негромкое «Ах», он закрыл глаза, уткнулся затылком в край и закрыл глаза.

Мыло пахло травами и мёдом. Он тёр руки, плечи, шею, пока кожа не покраснела, а потом просто сидел, погружаясь всё глубже, пока вода не доходила до подбородка.

Слушал, как в тишине потрескивает огонь в камине, вода постепенно остывала, и на коже начали пробегать холодные струйки. Ричард не двигался, пока не стало зябко, и только тогда поднялся, тяжёлый и сонный, откинул мокрые волосы со лба, обмотался плотной льняной простыней и вернулся в спальню.

Там было тепло. Огонь в камине трещал, кидая отблески на потолок и стены. Ричард прошёл босиком по мягкому ковру, оставляя мокрые следы, и опустился на край кровати. Полотенце свалилось на пол, он стянул его ногой, не вставая.
Чистая простыня хрустела под пальцами, накрахмаленная и отглаженная, Дикон откинулся размашисто, раскинув руки, влажные волосы липли к вискам, струйки воды щекотали шею и стекали на выбеленный лён. Тишина была непривычной, после криков в трактире, гулких голосов в бане и бесконечной дороги — слишком плотной. Казалось, её можно потрогать, как воду в купели.

Дик закрыл глаза, вбирая в себя эту тишину и чистоту, и перед ними вспыхнули лица. Матео, урчащий от удовольствия в бочке, Алва, откинувшийся на край, насмешка: «никто не покусится на вашу честь». Щёки вспыхнули снова, хотя здесь, в одиночестве, никто не видел.

Он перевернулся на бок, закрыл голову подушкой. Хотелось забыть, смыть из памяти вместе с грязью, но мысли упорно возвращались — к смеху, к голосу, к шраму на плече, к тому, что слышал в Лаик. Слухи, обрывки фраз, чужие догадки, чужие тайны.

Он сжал простыню в кулаке. Сердце билось часто, будто он бежал. Открыл глаза — потолок. Каменные стены, тканые гобелены, золотистые пятна от камина.

Он втянул носом воздух. На коже пахло мылом. Ричард зажмурился и натянул подбитое мехом одеяло до самого подбородка, но сон не приходил сразу. Он ворочался, то сбрасывал с себя одеяло, то снова натягивал его до подбородка, закрывал глаза — и вместо тишины вспыхивали картины.

Каменные ступени Надора. Голос матери, острый, как нож. Сырость в башнях. Дорога, грязь на сапогах, шум копыт. Смех кэналлийцев, парная баня, плеск воды. Лица, размытые туманом.

Алва — рядом. Шрам на плече. Родинки. Усмешка. Пышные кружева платьев варастийских дам.

Ричард дёрнулся, открыл глаза, сжал простыню. Сердце колотилось, словно его застигли за чем-то запретным. Он перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку. Сон всё равно вернулся, но уже обрывками, лоскутами.
Башни Надора и мраморные ступени Тронко сплелись в одно. Отец стоял на стене, обернувшись, и его голос был похож на голос Алвы. Мать смотрела из тени. Смешались крики, звон стали, и вдруг снова — горячая вода, мыло, мрамор. Всё расплывалось.

* * *

Дикон проснулся позже уже привычного — не от окриков, не от того, что затекла спина, рука и нога,, а от мягкого стука в дверь. Он дёрнулся, натянул рубаху и босиком подошёл открыть. На пороге стоял мальчишка-служка с подносом, на котором стоял кувшин с чем-то чёрным и остро пахнущим, корзинка свежих булочек и кренделей, ещё тёплых,  с хрустящей коркой, тарелка с тонко нарезанным вяленым окороком и несколькими ломтиками сыра, блюдце с медовыми сотами и орехами и маленькая серебряная чашка с тёмной вишнёвой пастой — то ли вареньем, то ли густым джемом.

— Ваша светлость, — поклонился он, — завтрак. Губернатор распорядился, чтоб вам подавали и его светлости Проэмперадору всё подавали в покои.

Ричард, ошалевший от подобного обращения, кивнул, и, сам не заметив, сказал:

— Спасибо… э… как тебя зовут?
— Жуан, ваша светлость, — выдохнул мальчишка, глядя испуганно, будто не ждал вопроса.
— Ладно, Жуан, — Ричард смутился, — поставь вот сюда.

Он кивнул на стол, и мальчишка быстро опустил поднос, снова поклонился и почти бегом выбежал.
В комнате пахло свежим хлебом, чистым бельём, а на табурете уже стоял кувшин с холодной водой, таз, рядом сложены полотенца, а ещё дальше – выстиранная, высушенная и отглаженная форма, словно и не кидал он её ночью небрежно. Как входили слуги, он даже не услышал. Чуть позже пришла пожилая женщина-служанка, склонилась у двери и сказала мягко, с лёгким акцентом:

— Ваша светлость, будут ли приказания, не угодно ли велеть к вечеру воды нагреть?
Ричард замялся. Его всегда учили, что «не следует слишком просить», но теперь это было… Дозволено?
— Да, пожалуй… Если можно. Горячей, — сказал он неуверенно.
Служанка улыбнулась уголком губ, поклонилась и удалилась.

Чёрный напиток оказался какой-то горькой вяжущей рот жижей, после которой во рту оставался мерзкий привкус, и вместо него, поколебавшись, Дикон плеснул себе из кувшина воды, что для умывания, а вот всё остальное было настолько великолепно, что не доесть было бы преступлением.

Ричард только поднёс к губам кружу с водой, когда снова раздался стук. На этот раз настойчивее. Он вздрогнул, чуть не расплескав половину.

— Войдите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было на самом деле.

Дверь приоткрылась, и внутрь шагнул юноша в ливрее губернаторских слуг, с перевязанной тёмно-синей лентой через плечо. Он поклонился низко, но явно торопливо, как человек, которому велели не медлить.

— Ваша светлость, герцог Окделл, — произнёс он с заметным уважением, — господин Первый Маршал велел к девятому часу явиться в большой зал резиденции. Военный совет соберётся точно в это время.

Ричард поставил кружку на стол, чувствуя, как остатки тепла в руках тут же сменились холодком в груди.

— Передай его светлости, я буду вовремя, — ответил он и, чуть подумав, добавил:
— Благодарю.
— Слушаюсь, ваша светлость, — слуга поклонился снова и вышел.

В комнате снова стало тихо. Снаружи слышался гул улицы — крики торговцев, стук копыт, редкие выкрики караульных. Внутри же остался запах хлеба и чёрной жижи из кувшина.

Мысль о том, что через час ему придётся сидеть среди генералов и капитанов, рядом с Алвой, сжимала внутри что-то тугое. Он всё же доел надкусанную булку с сыром, быстро умылся, сменил рубаху и камзол, натянул начищенные и сияющие. Словно медное зеркало, сапоги. Оглянувшись на стол и недоеденный завтрак, с досадой понял, что всё равно не почувствовал вкуса — в голове стучала лишь мысль о предстоящем совете.

.* * *

Зал показался ему слишком большим. Или, может, просто слишком шумным, голоса ударили в уши ещё до того, как он шагнул внутрь, громкие, хриплые, перекатывающиеся один через другой, будто на ярмарке. Капитаны, майоры, полковники, генералы. Каждый говорил громко, каждый будто хотел, чтобы именно его голос был услышан.
Воздух пах мундирной тканью, конским потом, железом и мокрыми сапогами. Каменный пол ещё не успел высохнуть от грязи, что принесли люди с улицы, в углах расплывались пятна сырости, оставшиеся после того, как слуги прошли с тряпками.

Ричард замер у дверей, и несколько пар глаз скользнули на него. Чужие взгляды — быстрые, оценивающие. Ему казалось, что они отмечают всё - и слишком молодое лицо, и худобу под камзолом, и то, как пальцы нервно сжали перчатки.
Дик глубже вдохнул и шагнул дальше. Проэмперадор сидел в резном кресле во главе стола, и к нему вела вся эта дорога между рядами. Ричард шёл, ощущая на себе взгляды, кто-то шепнул соседу — он услышал своё имя. Щёки вспыхнули жаром, но он выпрямился ещё сильнее.

Ричард дошёл, поклонился, приветствуя сюзерена на глазах у всех, и встал позади кресла маршала, положив руку на спинку, будто так было надёжнее держаться на ногах.

Теперь он стоял на виду у всех, но рядом с Алвой, и это странным образом раздражало и успокаивало.

Он стоял за креслом Алвы, с прямой, как сосна спиной, и уже начал уставать. Было неудобно, ноги начинали гудеть от неподвижности, воздух в зале был спертым, тяжелым. Пахло вином, пролитым кем-то из офицеров на дубовый стол, потом десятков мужчин в душной зале, а поверх него и чем-то еще, сладковатым и чужим — должно быть, духами, которыми пользовались южане.

Вокруг стола стоял гвалт. Ричард поначалу пытался разобраться в том, кто что говорит, или хотя бы запомнить имена, фамилии чины, но быстро сдался. Невозможно было разобрать не только слов, но и хотя бы общей сути, о чем они все говорили. Вернее, кричали, пытаясь друг друга переорать, и проклятия и упоминания кошек Леворукого сыпались едва ли не чаще, чем упоминания пороха и пушек. И это военный совет? Дикон недоуменно вздёргивал брови, морщился, поправлял ворот мундира, и пытался как-то сориентироваться в этом шквале паники и взаимных обвинений. Он ждал другого, чинных докладов, офицеров в запыленной форме, вереницей слов выдающих свои проблемы и требования, но вместо этого видел только базар. В Надоре так не вели себя даже на ярмарке, а это были офицеры, честь и надежда страны. От несмолкаемого шума загудела голова, и Дик чувствовал, как внутри закипает холодное, презрительное недоумение.

И вдруг — тихий голос у самого уха.

— Послушайте их, Ричард.

Он вздрогнул. Голос Алвы был настолько близко, что Дикон ощутил тепло его дыхания на своей щеке.  Он заставил себя не отшатнуться,  слова Алвы были тихими, но они, в отличие от происходящей какофонии, были единственно разумными. Он говорил о том, что эти «вояки» разорвут собственное войско, и самое худшее было то, что Ричард, слушая этот базарный крик, был с ним совершенно согласен. Если эти несколько десятков человек не могут ничего решить между собой, то как они могут командовать войском?

А потом Алва заговорил громко. Вернее, не громко, а просто заговорил. И шум прекратился, словно река разом пересохла.
Начались доклады. Один из полковников, молодой, с дергающимся усом, говорил быстро, будто оправдывался. Другой, постарше, подбирал слова,мялся, говорил осторожно и неуверенно. Третий ударил кулаком по столу и начал на кого-то кричать, пока Алва не остановил его одним ледяным взглядом. Старый генерал с седыми бакенбардами то и дело переспрашивал, прикладывая руку к уху, и каждый раз сбивал всех с мысли.

«Позвольте доложить, ваша светлость. Ситуация на северном фланге, скажем так, стабильно напряженная. Мы удерживаем ключевые высоты, но противник постоянно совершает вылазки. Их тактика… Можно сказать, что её нет, как таковой. Они не строятся для боя, они нападают небольшими группами, поджигают фураж и тут же растворяются в лесах. Воевать с призраками крайне затруднительно»
«Мы потеряли семнадцать человек, трое пропали без вести. Барсы не берут пленных, ваша светлость. Они оставляют то, что от них осталось, как предупреждение. Мои солдаты напуганы. Нам нужны не просто приказы, нам нужно показать им, что мы можем побеждать!»
«Мы воюем с тенями! Они налетают ночью, снимают часовых и уходят до того, как мы успеваем поднять тревогу. Наши мушкеты бесполезны против них в лесу. Нам нужны ножи и злость, а не красивые мундиры и парады! Наши люди гибнут»
«А? Что? Гимны? Какие еще гимны, полковник, не время для песен! Говорите громче, вас совершенно не слышно в конце стола!»
«…Да, мой полк отступил от перевала, ваша светлость, но это было тактическое решение! У нас почти не осталось пороха, а барсы лезли из всех щелей, как крысы. Я не мог положить своих людей зря! Если бы снабжение пришло вовремя, как обещал полковник Монтре, перевал был бы наш до сих пор!»
«Это все чушь! Какое снабжение, Маро?! Твои люди бежали, потому что у тебя нет дисциплины! Мой полк стоит на границе уже третий месяц, мы едим сухари и пьем болотную воду, но не отступили ни на шаг! А твои щенки разбежались при первом же крике этих дикарей!»
 «Мы топчемся на месте и теряем людей, потому что вся эта кампания маршала Ариго — один сплошной провал! Гоняться за ними в лесах — это самоубийство, а не стратегия!»
«Я бы не стал называть действия маршала Ариго провальными, как выразился мой коллега. Скорее, предпринятые меры не принесли ожидаемого результата. Возможно, стоит пересмотреть стратегию и сделать упор не на лобовые столкновения, а на укрепление гарнизонов в деревнях, чтобы лишить барсов продовольствия»
«Простите, полковник, вы сказали «лишить барсов удовольствия»? Какого еще удовольствия? Не понимаю, о чем вы толкуете. Излагайте яснее!»

И только сейчас до Ричарда дошло, что на совете не было главной фигуры, маршала Ги Ариго, но как же так? Ведь он непременно должен явиться, он ведь брат королевы, Человек Чести! И, к тому же, маршал Юга, на нём лежит вся ответственность за военную кампанию, значит, его задержали в пути какие-то дела, и он вот-вот появится...

Гомон нарастал, едва выстроившаяся череда докладов вновь превратилась в крики, взаимные обвинения и требования.

И двери распахнулись. Не открылись, а именно распахнулись — с громким стуком, от которого все вздрогнули.

В зал вошел человек, который был полной противоположностью Алве. Алый мундир, расшитый золотом так, что слепило глаза. Длинные светлые волосы, напудренные и завитые изящными, один к одному, локонами, лежавшие на кружевном воротнике, обрамляли холеное, самодовольное лицо, украшенное светлой короткой бородкой, уложенной воском, и старательно подкрученными усиками. На пальцах сверкали перстни, за ним шли слуги в гербовых алых же с золотом ливреях. Он не шёл, а плыл, источая запах духов, который перебил все остальные запахи в комнате. Ричард смотрел на него, и непонимание, кто перед ними, сменилось осознанием гербовой вышивки, а шок от узнавания взорвался в душе справедливым бочонком раздражения. Это же не воин, это павлин!

Ричард устыдился своих мыслей, и готов был сам себе отвесить затрещину, как он мог только помыслить так об истинном Человеке Чести, брате королевы, какое ему дело до того, как тот одет? Но помогло мало, слишком дико смотрелась показная, гипертрофированная роскошь появления маршала войны на фоне верениц грязных, испуганных, лишенных всего беженцев, волокущих на самих себе вместо лошадей телеги с детьми и остатками своей жизни.

Не спеша, с легкой улыбкой, оглядывая собравшихся так, словно пересчитывал свою собственность, маршал Ариго вошёл в зал, его взгляд скользнул по темной фигуре Алвы без всякого выражения, но обращался он ко всем сразу.

— Господа! Прошу прощения, задержался. Неотложные дела в лагере, сами понимаете. Надеюсь, моему дорогому гостю, герцогу Алве, уже предложили нашего лучшего вина и не успели утомить нашими скромными провинциальными заботами?

Слова были вежливыми, но Ричард почувствовал, как по спине пробежал холодок, а вместе с ним – колкое, цепляющее возмущение.

Гостю! Алва был Первым маршалом Талига, представителем короля, Проэмперадором Варасты! Он не был здесь гостем, он послан сюда новой властью! Назвать его так было дерзостью, куда большей, чем крики и удары кулаком по столу. Этот павлин только что на глазах у всех указал Алве его место. Ричард почувствовал, как напряглись плечи. Это было оскорбление, брошенное всем, кто сидел за этим столом, включая его самого. Насмешка над их войной, над их смертями.
Он увидел, как изменились лица офицеров. Некоторые, особенно те, кто выглядел старше и увереннее, расслабились, в их глазах появилось облегчение. Их настоящий хозяин вернулся. Другие, наоборот, вжали головы в плечи, переводя затравленные взгляды с алого мундира Ариго на неподвижную черную фигуру Алвы.

Ричард тоже замер, вжимая пальцы в спинку кресла.

Отредактировано Armando Riario (2025-08-19 20:21:54)