Когда закрылась дверь, Ричард даже не поверил тому, что остался один. Здесь, в святая святых Первого Маршала, накануне войны, в окружении карт и донесений? Алва ему настолько доверяет? Верилось с трудом, Дикон хмыкнул, нагнувшись за первой картой, скорее уж, здесь не было ничего такого, что не стоило показывать сторонним глазам. Фу, вонь какая! Если в присутствии сюзерена смрад старого забродившего вина терпеть приходилось, то в его отсутствие мучить себя он не собирался, вместе с картой в руках подходя к окну, отодвигая тяжёлую чёрную, конечно же, какую ещё в доме у Ворона, портьеру и щёлкая запорами оконной рамы.

Вот теперь жить можно, воздух из прилегающего к особняку сада казался особенно сладким после зловония непроспавшегося Рокэ Алва.

Странно. Весь особняк кричал о богатстве и власти — бархат, мрамор. Но кабинет был другим.  Стены были от пола до потолка зашиты темными, почти черными дубовыми панелями, отполированными до тусклого, глубокого блеска. Единственным украшением были книжные полки, уставленные рядами фолиантов в кожаных переплетах. Мебель была массивной, прочной, без излишней резьбы. Огромный письменный стол, заваленный почтой, несколько глубоких кожаных кресел, интересно, пользуется ли ими Алва вообще, или так и проводит всю свою жизнь на полу у камина, тяжелый шкаф для карт. Даже камин был из  темного камня. Логово, а не кабинет.

Он не спешил. Сначала закончил с почтой, раскладывая письма по стопкам, стараясь не думать о том, что он только что держал в руках военные тайны королевства, а потом опустился на колени.

Дик начал с самой большой, новой карты Талига, где Вараста была обведена по границе провинции красными чернилами. Чёткие прорисованные линии, яркие цвета, точные обозначения гарнизонов, дорог, рек. Он водил по ней пальцем, вспоминая донесения, которые только что прочел. Вот долина, где сожгли деревни, вот ущелье, где попал в засаду королевский патруль. Вторая карта, взятая в руки, была другой -  старой, пергамен, даже не бумага пожелтел и потрескался на сгибах, а чернила выцвели, превратившись в бледные тени. Он развернул ее, и в нос ударил запах пыли и старости. Половина названий были старыми, уже не используемыми, и обозначения оставались узнаваемыми только по местоположению, а дороги — едва заметными пунктирами. Он уже хотел было свернуть ее, как вдруг его взгляд зацепился за какую-то ещё не понятное, но мешающее глазу, как соринка под веком от сильного ветра.

Ричард положил старую карту рядом с новой, водя глазами с одной на другую. Местами они не совпадали. Реки изменили русла, леса разрослись, а некоторые деревни, отмеченные на старой карте, на новой отсутствовали вовсе — лишь пустое место. Он снова и снова переводил взгляд с одной карты на другую, и в голове у него медленно, как в тумане, начала вырисовываться картина.

В районе Саграннских гор, которые на новой, официальной карте были помечены как непроходимая гряда, — сплошная серая изгибистая линия, — на старой карте была тонкая, едва заметная риска. Она прорезалась между скал, а рядом почти стершаяся надпись: «Козья спина».

Ричард замер. Он тут же вспомнил одно из самых странных донесений, которое только что читал. Доклад о рейде бириссцев, где капитан патруля в отчаянии писал, что враг появился «словно из-под земли», в глубоком тылу, в месте, которое считалось абсолютно безопасным.

У него перехватило дыхание, и он снова посмотрел на карты. Так вот как они прошли! Бириссцы воспользовались старой, забытой тропой, которой не было ни на одной карте, поставленной в войска. На той же старой карте, в другом месте, он заметил еще одну, совсем свежую пометку, сделанную чернилами. Крестик и дата, и эта пометка была сделана рукой Рокэ Алвы.

Ричард закусил губу, оглядывая кажущийся непонятным хаос из бумаг и чертежей, который увидел здесь утром. Это не было просто изучением карт. Алва не смотрел на донесения, он думал, как его враг. Изучал пути, привычки, он не готовился к битве на открытом поле, Алва хотел переиграть бириссцев на их же территории, используя знания, которые все остальные считали бесполезным старьем.

Восхищение. Это чувство было таким сильным, таким неожиданным, что он даже забыл, о ком сейчас думает. На мгновение этот человек стал не Первым Маршалом, убийцей его отца. Это был гений войны. Дикон, воспитанный на правилах, где прежде всего возвеличивалась простота и честность, вдруг впервые увидел, что такое настоящая стратегия.

В коридоре послышались шаги и громкий, веселый голос, препирающийся с Хуаном. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Эмиль Савиньяк в сопровождении двух слуг, несших массивный деревянный ящик.

— А, вот ты где, юный смутьян! — пробасил Эмиль, увидев Ричарда, стоящего на коленях посреди карт. — Соберано спит, так что принимай трофей! Ты тоже приложил руку к этому спору, так что по праву заслужил свою долю.

Слуги поставили ящик с вином на пол и удалились. Эмиль подошел ближе и с интересом посмотрел на разложенные карты.

— Росио уже втянул тебя в свои бумажные войны? Смотри, не утони в них. Настоящая война — она вон там, — он неопределенно махнул в сторону окна.

Савиньяк помолчал, его веселое лицо на мгновение стало серьезным.

— Я был у Ренквахи, — тихо сказал он. — Твой отец был храбрый воин, парень. Очень храбрый. И упрямый, как все вы, северяне. Жаль, что так вышло.

Ричард замер.

— Спасибо, монсеньор, — едва выдавил он, неловко поднимаясь с колен.
— Брось ты это «монсеньор», — отмахнулся Савиньяк, тут же возвращаясь к своему беззаботному тону. — Зови меня Эмилем, когда я не при исполнении. Ну, разбирайся тут со своими картами, а я пойду поищу твоего сюзерена. Если он и правда спит, я должен это увидеть!

Он подмигнул и вышел так же шумно, как и вошел, оставив Ричарда одного посреди кабинета.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-25 18:31:21)

И всё.
Алва сказал это так, будто сообщал, что через неделю они едут на охоту. Буднично, между делом, словно речь шла о самой обычной поездке.
А у Ричарда, если бы он сейчас не сидел, земля ушла из-под ног.
Война. Он едет на войну!

Дверь столовой за маршалом закрылась, а сам Ричард вскочил, зачем-то встав рядом со столом и совершенно не понимая, что теперь ему нужно делать. Закончить какие-то дела? Какие, ведь он уже видел себя, скачущим на вороном Торо рядом с Первым Маршалом. Блеск стали, грохот мушкетных выстрелов, развевающиеся знамена, пыль, летящую из-под копыт. Боевой рог и грохот барабанов.

Для него война не была грязью, вонью и страхом. Он этого просто не знал. Не знал, каково это — спать в мокрой одежде на холодной земле. Не знал, как пахнет разлагающийся труп, как звучит крик человека, которому отрубили ногу.

Война для него была страницами из книг, которые он читал в Надоре. Это были подвиги его предков, баллады о героях. Это была дуэль, как та, что была у него с Колиньяром, только больше, громче, славнее. Проверка на прочность, возможность доказать всем, и в первую очередь себе, что он — мужчина, воин, достойный сын своего отца.

Нужно было понять, как подготовиться, спросить у Хуана, не у самого Алва же, что нужно взять, а ещё он должен был увидеть Арно. И, самое главное немедленно сообщить обо всем эру Августу, но как?
Без Алва дорога во дворец была закрыта, а герцогу сейчас будет явно не до того, чтобы таскать с собой оруженосца. В голове не нашлось ничего лучше, чем просить о визите самому, да, это могло бросить тень на эра Августа, если кто-то заметит Ричарда, или донесет Алва, но с этим он разберется позже.

* * *

Август Штанцлер сидел в своем кабинете и размышлял. Война. Это слово, которое для других означало кровь, смерть и хаос, для кансильера означало возможность.

Приказ короля был отдан. Рокэ Алва, этот предсказуемый в своей гениальности зверь, получил то, чего хотел — право на войну. Он бросил вызов на Совете Меча, пообещав усмирить бириссцев до зимы, и теперь двор гудел, как растревоженный улей. Большинство считало это невозможным, хвастовством. Штанцлер так не считал. Он знал Алву лучше, чем кто-либо. Если Ворон что-то обещает, значит, у него в рукаве уже есть крапленый туз. Но даже у гениев бывают просчеты. Особенно, когда они начинают тонуть в вине и самолюбовании.

Дверь тихо скрипнула, и в кабинет вошел его дворецкий.
— Его светлость герцог Окделл, граф, просит об аудиенции.
— Превосходно, — мягко сказал Штанцлер, поднимаясь навстречу. — Проси.

Ричард Окделл. Его ценная, самая непредсказуемая фигура. Новость о том, что Ворон берет его с собой на войну, была ожидаемой, и она требовала немедленной реакции. Мальчик поступил так, как и должен был.

Когда Ричард вошел, Штанцлер встретил его с отеческой тревогой на лице.
— Дик, дитя мое, я слышал... — он взял юношу за плечи, заглядывая в глаза. — Это правда? Он забирает тебя туда? В это пекло?

Ричард, чьи глаза горели лихорадочным блеском после встречи с Арно, после долгих разговоров о том, каких высот он там сможет добиться, не сразу понял причину беспокойства. Пекло? Да для него это слово звучало, как музыка!

— Эр Август, это же война! — вырвалось у него, и в голосе звучал неподдельный восторг. — Это мой шанс доказать, что я достоин имени отца!

Штанцлер медленно отпустил его плечи и тяжело вздохнул, как человек, которому предстоит сообщить ребенку, что сказки — это ложь. Он подвел Ричарда к креслу у камина, налил ему бокал разбавленного вина.

— Я говорил с королем. Я пытался возразить. Говорил, что ты еще слишком юн, не оправился от ран... но Первый Маршал был непреклонен.
Он лгал, конечно. Наоборот, он был в восторге. Но Ричард должен был видеть в этом не удачу, а очередное проявление жестокости Ворона.
— Я понимаю твое желание проявить себя, — сказал он. — Твой отец воевал. Но важно понимать, как и с кем. Дик, я хочу, чтобы ты меня выслушал. Если кто-то узнает, о чем мы говорили, мне несдобровать. Но я не хочу, чтобы ты уехал, не зная всей правды.

Он понизил голос, создавая атмосферу доверительной, опасной тайны, и сделал паузу, давая словам впитаться.
— А эта война, она не так проста. В ней сложно найти правых и виноватых.
— Но они же жгут деревни, убивают людей! — возразил Ричард, повторяя то, что слышал от Эмиля Савиньяка.
— Да, — печально кивнул кансильер. — Их методы жестоки, я не спорю. Но ты когда-нибудь задавался вопросом, почему они это делают? Я не знаю, почему бириссцы напали именно сейчас. Возможно, их попросили Раканы. Возможно, они просто решили вернуть свои земли. Да, Дик, свои. Они пасли там скот задолго до того, как Оллары позволили нашим переселенцам распахать их пастбища. У них своя правда, своя справедливость.

Ричард нахмурился. Эта точка зрения была ему в новинку. В Лаик их учили, что враг — это просто враг.

— Но это земли Талига!
— Конечно, — мягко согласился Штанцлер. — Но Алва... он едет туда не устанавливать закон. Он едет туда карать. Он утопит Варасту в крови, не разбирая правых и виноватых, как он всегда это делает. Ты должен это понимать. Ты не был на Совете Мечей, а я был. Алву загнали в угол. Если бы не королева, он бы принял план Дорака и отдал Варасту на разграбление дикарям. В нем еще осталась гордость, потому он и ввязался в этот поход. Но он боится. Он уже не тот, что был десять лет назад. Его время уходит, он его пропивает. Он мог спасти Талиг, но ему всегда было плевать на страну. Рокэ Алва любит только Рокэ Алву.

Он видел, как в глазах Ричарда рождается смятение. Это было то, что нужно. Ричард слушал, и его мальчишеский восторг начал тускнеть, уступая место смятению.

— Но... Что же мне делать? — пробормотал он. — Я его оруженосец. Я дал клятву. Я должен сопровождать герцога.
— И ты исполнишь ее, как подобает Человеку Чести, — твердо сказал Штанцлер. — Но ты должен понимать, куда и с кем ты едешь. Оллары эту войну уже проиграли, Дик. Они довели до нее страну. И только от нас зависит, чтобы ее не проиграли МЫ, талигойцы. Рокэ сам загнал себя в ловушку. Он поклялся до зимы очистить Варасту, но это не под силу никому. Никому!

Он наклонился еще ближе.

— Когда он проиграет, его, конечно, не казнят. Король слишком его любит для казни, но и простить проигрыша не сможет. Ему позволят бежать в свое Кэналлоа, и это будет благом для Талига, Дик. Кэналлийцы — чужаки, и пусть уходят. А мы останемся. И построим ту Талигойю, за которую сражался твой отец.

Он откинулся в кресле, давая Ричарду время осознать сказанное.

— Ты будешь там. Ты все увидишь своими глазами. Увидишь, как он ведет войну. Увидишь его ошибки, его страх, его жестокость. Смотри внимательно. Запоминай все. Имена, приказы, события. Ты должен выжить. Во что бы то ни стало. Чтобы однажды рассказать правду.

Август Штанцлер поднялся, давая понять, что разговор окончен. Он вложил в голову мальчика все, что хотел. Сомнение в правоте Первого Маршала, сочувствие к врагу. Недоверие к силе и мотивам Алвы, и, самое главное, — ощущение собственной миссии.

Теперь Ричард Окделл ехал на войну не просто оруженосцем, он ехал туда его глазами и ушами, и Август Штанцлер был уверен, что мальчик с блеском справится с этим.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-26 16:29:06)

Неделя пролетела как один день. Ричард почти не видел герцога Алва, тот был постоянно в делах, Дик тоже готовился, отданный для этого под управление твёрдой рукой Хуана. Сбор походных мешков и седельных сумок, поклажи, его новый походный колет чёрно-синих цветов Ворона, высокие сапоги для верховой езды, перевязь со шпагой и парой пистолетов — все было подогнано и ждало своего часа.

— Юноша, вы готовы? Я жду вас в конюшне!

Голос Алвы, пронесшийся по холлу, заставил его вздрогнуть. Он сбежал по лестнице и почти бегом пересек двор. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

В конюшне он увидел сюзерена, уже в седле своего черного, как смола, которой чинили каждую осень крыши в Надоре, жеребца. Морисск Моро был настолько великолепен, что не мог вызывать ничего, кроме пробирающего до самых пяток восторга. Длинные тонкие ноги, изящная, словно вырезанная тонким резаком мастера. Рокэ Алва тоже выглядел внушительно. В походном облачении, при полном вооружении, он был именно таким, каким Ричард и представлял себе Первого Маршала, идущего на войну.

Рядом с ним конюх держал под уздцы вороную кобылицу. Ричард нахмурился, ища глазами Торо. За эти пару недель он успел привыкнуть к великолепному, умному животному, Торо был единственным живым существом в этом доме, к которому он испытывал что-то, похожее на привязанность.

— Вы едете на Соне. Для похода она подходит лучше Торо, — бросил Алва, заметив его взгляд. — Вперед, юноша, все ждут только нас.

Он не стал ждать. Он просто пустил коня рысью, и Ричарду ничего не оставалось, как подойти к Соне. Кобыла была прекрасна, спору нет, — изящная, сильная, морисской крови, стоила, наверняка, как конюшни Надора вместе с конюхом, как, собственно, и всё в доме Алва, — но она была чужой. Оставлять Торо здесь, в Олларии, было все равно что оставлять единственного друга. Но выбора ему не уставили, удаляющаяся фигура маршала верхом была тому подтверждением.
Ричарду пришлось поспешно запрыгивать в седло и догонять своего сюзерена уже у ворот, присоединившись к небольшому отряду сопровождения.

Дорога скоро расширилась, влившись в главный тракт, и поездка галопом по городским улицам, больше походившая на парадный выезд имени тщеславия Рокэ Алва превратилась, наконец, в военный поход. Они влились в огромную колонну, впереди и позади них, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные строи. Пехота шла мерным, тяжелым шагом, отбивая ритм сотнями сапог, и над их головами колыхался лес пик и мушкетов. Скрипели телеги в обозе, груженые бочками с порохом, мешками с мукой и фуражом. Фыркали и ржали тысячи лошадей кавалерийских полков, их вымпелы и штандарты пестрели на ветру.

Ветер доносил до Ричарда въедливый запах многотысячного похода - пот, кожа, лошади, дорожная пыль и дым походных кухонь. Он ехал справа и на полкорпуса сзади от Алвы, как положено оруженосцу, и чувствовал, как восторг и страх попеременно борются внутри него. Он видел, как меняются лица солдат, когда мимо них проезжал Первый Маршал. Усталые, запыленные, они выпрямлялись, их взгляды становились острее. Они смотрели на него, как на живую легенду, как на гарантию победы. И Ричард, находясь рядом, невольно чувствовал себя причастным к этой славе.

Он отчаянно хотел, чтобы его воспринимали так же. Не как мальчика, не как «юношу», а как равного. Как герцога Надора, который едет на войну исполнять свой долг. Ричард выпрямил спину, стараясь, чтобы его посадка в седле была безупречной, а лицо — таким же серьезным и непроницаемым, как у офицеров, ехавших рядом.

Через какое-то время Алва придержал коня, переходя на шаг, чтобы не отрываться от пехоты. Шум и пыль вокруг стали еще гуще, Ричард сделал то же самое.

Он спросил о его плече, о том, готов ли он держать шпагу. Ричард выпрямился в седле, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно и не дрожал от волнения.

— Да, монсеньор. Почти не болит. Я готов к службе.

Второй вопрос заставил задуматься, торопливо обдумывая ответ. У него, конечно, как и положено оруженосцу, были при себе пистолеты, пули и порох, но не отвечать же своему эру правду о том, что в руках он их держал ровно раз, когда Хуан вместе с мастером-оружейником подбирали, достаточно ли хорошо рукоять ложится в руку?

В Надоре эр Лорак раз показывал ему, как стрелять из тяжелого охотничьего ружья, и его едва не опрокинуло отдачей.

Посчитав этот опыт вполне подходящим, Ричард кивнул:

— Я стреляю, монсеньор, — ответил он, стараясь говорить как взрослый, оценивающий свои силы воин. — Но не так хорошо, как фехтую. Впрочем, я быстро учусь.

Видимо, удовлетворённый ответом, Рокэ тут же потерял к оруженосцу интерес, пришпорив коня, А Ричард смотрел на широкую спину своего сюзерена, и его разрывало на части от противоречивых чувств.

Это было странное чувство. Он ехал на войну, чтобы сражаться с врагами Талига, и делал это под командованием главного врага своей семьи. Он должен был ненавидеть каждую минуту, но вместо этого чувствовал лишь пьянящее, почти болезненное возбуждение.
В его голове звучали слова Штанцлера. Эр Август говорил о бириссцах, о том, что у них своя правда. Это было грустно, конечно, но в его воображении они были не несчастными изгнанниками, а дикими, свирепыми воинами в шкурах. Сразиться с таким врагом было честью, победить его — славой. Стремительный марш-бросок в самое сердце Варасты, несколько громких, останущихся в памяти потомков  битв и триумфальное возвращение в столицу.
И не важно, под чьим управлением. «Он проиграет. Это не под силу никому». Эр Штанцлер был уверен в своей правоте, в том, что Первый Маршал не справиться и бежит с позором, но эти слова не пугали Ричарда, наоборот, они будоражили. Что, если и правда будет так? Что, если Алва потерпит поражение, сбежит в свое Кэналлоа, а он, Ричард, останется? И тогда в решающий момент соберет вокруг себя остатки разбитой армии и поведет их в бой. Совершит подвиг, который затмит славу самого Алвы и вернется с войны героем. И тогда уже никто не посмеет называть его «юношей».

* * *

Они ехали весь день. Дорожная пыль, казалось, въелась в кожу и одежду, скрипела на зубах. Ричард устал, всё тело гудело от многочасовой езды, ныло плечо и не разгибались колени, но он терпел. Смотрел на офицеров, ехавших рядом, и заставлял себя сидеть в седле так же прямо, не выказывая признака слабости.
К вечеру прибыли.

Лагерь раскинулся в широкой долине между двух холмов, это был почти что город, выросший посреди поля за один день. Сотни, если не тысячи шатров, костров и десятки тысяч людей. Воздух был смесью запахов дыма, конского навоза и пота и готовящейся еды. Гул множества голосов, ржание коней, лязг оружия, команды офицеров.
Ричард ехал за Алвой через ряды палаток, и его сердце колотилось, не смотря на усталость - он видел все то, о чем раньше только читал. Солдаты, замечая их, замолкали и провожали взглядами. Они смотрели не на него, конечно, а на фигуру впереди.
Штабная палатка Первого Маршала стояла на небольшом возвышении, чуть в стороне от общего шума, и была заметно больше остальных. Рядом уже горел костер, несколько слуг, прибывших с обозом раньше, суетились, устанавливая походную мебель. Завидев приближающегося Алва, к нему тут же подбежали несколько офицеров с докладами, едва дождавшись, пока тот спешится.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-27 17:51:15)

Он спешился, ноги, гудевшие от долгой езды, едва держали, а колени вообще отказывались разгибаться. На мгновение стало смешно и страшно, что он так навсегда и останется кургузым, как старый кожаный сапог.

Приказ Алвы — разыскать генералов — пришёлся как раз кстати, потому что он понятия не имел, куда теперь себя деть. Первого Маршала сразу окружили, наперебой пытаясь успеть передать депеши и доклады, слуги занялись конями, а ему оставалось стоять у палатки столбом. А так, это почти что можно считать первым заданием!

Ричард шёл по лагерю, и это было похоже на путешествие по другому миру. Солдаты, чистившие оружие у костров, поднимали на него любопытные взгляды. Он видел их лица — молодые, почти мальчишеские, и старые, изрезанные морщинами и шрамами. Они были разными, но в их глазах было что-то общее — какая-то суровая собранность и единение. Эти люди, в отличие от него, понимали, куда и для чего шли, а тем, кто ещё не знал, було, кому рассказать Он проходил мимо групп офицеров, собравшихся у своих палаток, и старался идти уверенно, с прямой спиной, как подобает герцогу и оруженосцу Первого Маршала.

Найти братьев Савиньяк оказалось несложно — их штандарт был виден издалека. Он передал приказ и отправился дальше, разыскивая остальных. Пришлось оббежать пешком весь многотысячный лагерь, и, возвращаясь к палатке Алвы, он чувствовал, как на него наваливается тяжёлая, сонная одурь. Все, о чем Дик мог сейчас мечтать, — это найти свой угол, где бы он ни был, и рухнуть спать. Наверное, стоило узнать у кого-то из слуг, занимавшихся шатром Первого Маршала, где ему положено быть, потому что в этой кутерьме готовящегося ко сну и ужину огромного лагеря больше не представлялось, у кого.

Когда он вошел, внутри ещё никого не было, но буквально за пару минут уже собрался весь высший командный состав. Алва, Лионель и Эмиль Савиньяк, Дьегаррон и другие генералы склонились над огромной картой, расстеленной на столе. И никто не обратил на него внимания. Никто не сказал ему выйти.

Он замер у входа, не смея пошевелиться. Наверное, стоило бы выйти, вряд ли то, что говорится в таком месте и в окружении таких чинов, можно и потребно слушать оруженосцу, пусть и герцогу, но сил искать ещё какое-то пристанище не было, а любопытство перевешивало усталость.

Он слышал, как Алва отдает приказы, как его палец скользит по карте, чертя маршруты и отмечая точки сбора. Слышал тихие, веские реплики генералов и стоял, боясь дышать, и стараясь запомнить каждое слово, каждый жест.
Когда генералы разошлись, и в палатке остались только он и Рокэ Алва, Ричард ожидал, что его, наконец, отпустят, укажут какую-нибудь маленькую палатку для оруженосцев или какое-то иное отведенное место, где он сможет раздеться и вытянуть, наконец, с таким трудом разогнувшиеся ноги.

— Ложитесь спать, Ричард, — махнул рукой Алва в сторону кровати, которая была поменьше.

Ричард проследил за его жестом и замер в недоумении. Он будет спать здесь? В одной палатке со своим сюзереном?

— Вы будете спать здесь, — добавил Алва, заметив его удивленный взгляд. — Вы мой оруженосец, а оруженосцу на войне положено быть возле своего господина.

Он думал, что умрёт от усталости, но от этих слов сон как рукой сняло. Ричард медлил, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя нелепым мальчишкой. Было неловко. Мысль о том, что ему предстоит провести ночь в одной палатке, в нескольких шагах от Рокэ Алвы, была кощунственной и если не отвратительной, то неприятной. Присутствие этого человека ощущалось физически, и в  огромном особняке он мог укрыться в своей комнате, чтобы остаться одному, здесь же укрыться было негде.

Мысль о том, что нужно раздеваться, готовиться ко сну на глазах у другого мужчины — тем более, этого мужчины, — заставляла его щеки гореть. Это было слишком интимно, слишком… По-человечески? Он привык видеть Алву в колете, при оружии, отстраненного и недосягаемого, и не хотел видеть его другим!

Не хотел видеть его в простой рубахе, уставшего, возможно, даже уязвимого. Не хотел видеть, как тот станет раздеваться, как будет ложиться спать, слышать, как тот храпит или... Издаёт ещё какие звуки, потому что это было... Противоестественно и противно самой натуре, да, Ричард решил именно так.

Он стоял, не зная, что делать, и отчаянно надеялся, что Алва уйдет, выйдет подышать воздухом, сделает что угодно, лишь бы оставить его одного хотя бы на пять минут. Но сюзерен, казалось, не обращал на него внимания, он снова склонился над картой, что-то изучая при свете свечи.

Наконец, пересилив себя, Ричард подошел к своей кровати. Стянул сапоги, стараясь делать это как можно тише, расстегнул перевязь с оружием, аккуратно положил ее рядом. Затем, помедлив еще мгновение, начал расстегивать пуговицы на колете. Он чувствовал себя так, словно раздевается на площади под взглядами сотен людей, каждый шорох ткани, каждый скрип кожи казался ему оглушительно громким в тишине палатки. Дикон старался стоять спиной к столу, но чувствовал на затылке воображаемый взгляд.

Сняв колет, а затем рубашку, он на мгновение замер, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается его кожи. Он чувствовал себя беззащитным, обнаженным, белая повязка на плече ярко выделялась в полумраке, и он быстро натянул простую ночную рубаху, торопясь хоть как-то прикрыться и перестать испытывать чудовищную неловкость.
Переодевшись, он, стараясь издавать как можно меньше звуков, сел на край походной кровати, упрямо решив, что будет сидеть, пока Алва не ляжет первым, но тот, казалось, не собирался отдыхать вовсе, и даже не шевелился, застыв в одной позе.

Ричард продолжал сидеть, но голова стала тяжелой, веки налились свинцом. Шум лагеря за пологом палатки превратился в далекий, убаюкивающий гул. Пламя свечи на столе Алвы плясало, и тени в палатке двигались, словно живые. Он услышал, как Алва отодвинул стул и напрягся, но тот лишь выпрямился, разминая затекшую спину, подошел к столу, сделал глоток вина прямо из кружки и вернулся к своим картам.

Ричард понял, что ждать бесполезно. Этот человек, казалось, вообще не нуждался во сне.

Он был уверен, что не сможет сомкнуть глаз. Что будет всю ночь лежать, вслушиваясь в чужое дыхание, не  силах заснуть от стыда и смущения, но, как только его голова коснулась жесткой подушки долгий день сделал своё дело в один момент.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-27 20:57:49)

Проснулся он от оклика, и даже не сразу понял, что этот голос принадлежит Рокэ Алва, а не снится. В палатке было серо и прохладно, и первые несколько мгновений Ричард не мог понять, где он, хлопая заспанными глазами по сторонам. Потом он увидел Рокэ Алву, уже почти одетого, и воспоминания о вчерашнем вечере, военном совете и неловкой ночи обрушились, весьма освежая и заставив сесть на кровати. А он ведь собирался не спать, и как так вообще вышло?

— На сборы и завтрак у вас тридцать минут.

Он смотрел, как Алва поправляет рубаху, как повязывает на голову косынку на кэналлийский манер, ни следа от той статной фигуры, которая галопом пронеслась по столице, оставляя после себя призрачный флёр перьев и богатства. Сейчас герцог Алва, походил, скорее, на разбойника, которому повезло сорвать на тракте большой куш и не пропить его в ближайшей таверне. Хотя с тем, чтобы пропить, вопросы у Ричарда определенно начали возникать, с флягой сюзерен не расставался даже в походе. Прав, прав был Штанцлер, говоря о том, что Первый Маршал пропивает и свою славу, и будущее Талига.

Ричард отвернулся и отвёл глаза, чтобы не быть вынужденным смотреть на переодевания сюзерена, и тут же почувствовал, как щеки заливает краска обиды. Да откуда ему было знать?! Его никто не учил походной жизни! В Надоре он спал в своей кровати в своих покоях, и одежду ему приносил слуга, а в Лаик — на казарменной койке, и форма была единой для всех. Он приехал сюда учиться, а его с первой же минуты отчитывают, как неразумного мальчишку, который не взял с собой нужные вещи. Ричард зло зыркнул снизу вверх и сжал кулаки под простынью.

«Создатель, наконец-то!» — Ричард вздохнул с облегчением, когда Алва вышел, ему не придется снова унизительно оголяться и одеваться при нем. А Дику уже казалось, что герцог здесь останется навсегда! Он торопливо вскочил, натянул свои вчерашние штаны и рубаху, зашнуровал колет и остановился на этом в недоумении, на всякий случай огладываясь по сторонам, может, он что-то проспал? Но нет, вокруг была только расправленная кровать маршала, стол, с едой, стол для карт... А переодеваться-то во что?

Все, что у него было с собой, — это несколько смен белья и еще один такой же форменный колет оруженосца. Другой одежды у него попросту не было. Ну нет, так и нет, он не виноват, что у герцога после возлияний причуды в голове.
Он подошел к столу и быстро запихнул в себя кусок хлеба с сыром, запив его водой из своей фляги. Вино с утра он пить не собирался, чтобы не уподобляться сюзерену. Нужно было спешить, Алва не любит ждать, получить с утра выволочку за задержку Дик не собирался.

Натянув сапоги и подпоясавшись, он уже собрался выходить, когда полог палатки снова откинулся.

— Ричард, вы оделись?
Это был снова Алва, Создатель, у Первого Маршала что, перед войной в лагере нет других дел, кроме как его доставать? В этот раз Алва держал в руках какой-то сверток.

— А теперь переодевайтесь в это.

На стул был брошен простой серый колет без всяких знаков различия и такая же простая перевязь.

— Жду вас у лошадей.

Ричард остался стоять посреди палатки, глядя то на сверток, то на закрывшийся полог. Он снова все сделал не так? Сначала ночная рубаха, теперь это... А ему когда-то кто-то скажет, как надо ТАК? Он мысленно застонал, торопливо расшнуровывая петли колета. Почему нельзя было сказать ему об этом сразу? Теперь из-за него ждут все, Алва, его сопровождение... Он снова выставил его глупым, неопытным мальчишкой!

Злясь на себя и на своего сюзерена, он торопливо разделся, оглянувшись на полог, нахально вспомнив то, как просто был одет Алва — в одной рубахе, — Ричард принял решение. Он тоже не будет надевать колет. Он, как и его эр, поедет в рубахе, а колет уложит в седельную сумку. Если уж ехать без чинов и титулов, то всем. Свернув колет, он подпоясался и перевесил свою шпагу и пистолеты на новую перевязь. Как же хорошо! Вчерашний день был жарким, а сегодня, похоже, будет еще хуже.

Когда он наконец вышел из палатки, то увидел, что Алва и десяток кэналлийских всадников уже сидят в седлах. И все смотрят на него! Какой позор! Дик снова почувствовал, как горит лицо, но, стараясь не выдать своего смущения, подошел к Соне, быстро уложил вещи и вскочил в седло. Очень хотелось бы надеяться, что на сегодня список его оплошностей исчерпан.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-28 14:05:29)

Полуденное солнце пекло нещадно. Пыль, казалось, въелась в кожу, волосы слиплись от пота, а грязная рубаха, даром, что только утром свежую надел, противно липла к спине. Когда они остановились на привал у лесной речушки, Ричарду казалось, что высохшая кожа на лице сейчас лопнет и пойдёт сетью мелких трещин.

Он расседлал Сону, как и остальные, напоил ее и привязал в тени, садясь рядом прямо на траву Он наблюдал за кэналлийцами. Эти люди были другими, ни не были похожи ни на суровых воинов из Надора, ни унаров из Лаик, ни солдат талигской армии, что шли сейчас тяжёлым пешим маршем по пыльным грунтовым дорогам. Они двигались легко, смеялись громко и постоянно перебрасывались шутками на своем гортанном, непонятном ему языке.

Мысль искупаться была соблазнительной. Жара стояла невыносимая и прохладная, темная вода реки манила смыть с себя пот и грязь, а, может, и Сону ополоснуть, если позволит глубина и дно. И почти было решил уже спуститься к реке сам, но... Но потом он увидел, как кэналлийцы, гогоча и толкаясь, начали стаскивать с себя одежду. Всю. Без малейшего стеснения. Они с криками бросались в воду, и их голые, загорелые, но местами совершенно белые тела мелькали среди кувшинок.

Ричард почувствовал, как щеки заливает краска. Он отвернулся. В Надоре такое было бы немыслимо, а эти! Они были как дикари! Веселые, беззаботные, но дикари. Присоединиться к ним, раздеться на глазах у всех донага? Никогда.
Он услышал, как кто-то из воды крикнул ему что-то сначала на кэналлийском, чего он не разобрал, а потом на ломаном талигском: «Здьесь мьелько! Вода тьепло!». Он сделал вид, что не расслышал, отвернувшись от реки, но от него не отстали, следующим был уже голос Алвы, игнорировать который Ричард уже права не имел. Да что им всем неймётся! Фыркнув и закатив глаза к небу, Ричард неловко поёрзал, но делать всё равно ничего не стал.

Зато увидел, как его сюзерен, усмехнувшись, тоже начал раздеваться. Он делал это без спешки, с ленивой грацией. Стянул сапоги, потом повязку с головы, через голову — рубаху. И в тот момент, когда Алва повернулся спиной, чтобы положить одежду на траву, Ричард замер.

Несколько длинных, уже побелевших шрамов пересекали ее от плеч до поясницы — следы сабли или палаша, и множество мелких, почти незаметных рубцов, которые могли быть чем угодно — от пуль до осколков. Это была спина солдата, спина человека, который выживал там, где другие умирали. Образ изящного, пьющего вино убийцы, который жил в голове Ричарда, на мгновение треснул, уступая место чему-то другому, чему сам Ричард даже не хотел давать ни понимания, ни названия, и постарался скорее выгнать из своей голову. Наверное, это было уважение, не к человеку, но к воину.

Основная часть кэналлийцев уже вылезала из воды. Алва же, окунувшись, отплыл дальше, к середине реки. Это был шанс. Желание смыть с себя пыль и пот пересилило смущение. К тому же, ему сказали, что здесь мелко. Герцог Надора, Повелитель Скал, плавать не умел, в их холодных, стремительных и буйных горных реках, сносящих со своего пути валуны и всадников, не купались.

Он отошел чуть в сторону, в заросли кустарника у берега. Там, скрытый от посторонних глаз, быстро разделся, оставив одежду на ветке, проскользнул к воде и шагнул в нее.

Вода и вправду была теплой, как парное молоко. Но дно… Вот дно было отвратительным, пожалуй, Сона сегодня ограничится только водопоем. Мягкий, склизкий ил засасывал ступни, и между пальцами шевелилось что-то неприятное, как будто живое. Ну какая же мерзость! Он поморщился, но пошел дальше, пока вода не дошла ему до груди, окунулся с головой, смывая с себя дорожную грязь, и задерживаться не стал.

Выбравшись на берег, Дик вернулся в свои кусты. Сполоснул в реке свою пыльную рубаху прихваченным куском мыла в обрезке ткани, отжал и, не дожидаясь, пока просохнет, натянул мокрую, липнущую к телу ткань прямо так. Сначала было холодно, но на жаре это ощущение было даже приятным.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-29 19:54:02)

Создатель, за что ты с ним так...? Ричард не успел натянуть сапоги на мокрые ноги, прыгая и чертыхаясь по влажному берегу, как из воды, стряхивая с черных волос капли, вышел Рокэ Алва. В чём мать родила, если, конечно, его рожала женщина, а не одна из кошек Леворукого.  Он остановился всего в нескольких шагах, направляясь к своей одежде, и на несколько долгих, оглушительных секунд Ричард увидел его полностью. Не со спины, не в полумраке, а здесь, при ярком дневном свете.

Щеки вспыхнули огнем. Он инстинктивно дернулся, чтобы отвернуться, но было поздно, взгляд уже зацепился, картинка впечаталась в сетчатку глаз, как отпечаток молнии, и он застыл, как пойманный на месте преступления воришка. Он не рассматривал, он просто увидел — и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя так, словно его застали за подглядыванием в замочную скважину. Лучше бы он смотрел на молнию, и, может, Создатель даровал бы ему счастье ослепнуть. Теперь же оставалось уповать лишь на забвение, что нагрянет быстрее, чем он станет дряхлым стариком.

Он увидел не просто нагое тело, а тело, испещренное шрамами. Длинный, тонкий рубец пересекал грудь, множество мелких, почти незаметных отметин покрывали торс и руки. Чувствуя острую, ужасающую неловкость, он даже отвернуться не успел, пойманный словами герцога, как рыба крючком, и так и стоял, глядя, как Алва неспешно облачается.

«Будьте проще, Ричард!». Легко сказать! Он бы с радостью стал проще, если бы кто-то объяснил ему, как это делается. В Надоре все было понятно: есть честь, есть долг, есть враги. А здесь… Здесь были эти голые кэналлийцы, отвратительное илистое дно и его сюзерен, который, казалось, получал чистое, незамутненное удовольствие от его смущения!

Он поспешно натянул сапог, запинаясь и путаясь, застегивая пряжку шпоры закостеневшими враз пальцами.

— Я не привык к подобным вольностям, монсеньор, — выдавил он, не поднимая глаз.

— На войне нет места для стыдливости, — так же ровно ответил Алва, совершенно не обращая внимания  на смущение своего оруженосца, и, даже не надев рубахи, отправился к костру. А Ричарду ничего не оставалось, как следовать за ним.

Деревня,куда они доехали к вечеру, оказалась именно такой, как он и представлял — кривые домишки, утопающие в пыли и засохшей траве. Осматриваться на постоялом дворе тоже не хотелось, так что приказ осмотреть лошадей был даже кстати. Он пошел на конюшню, которая оказалась обычным сараем, и лично проследил, чтобы их лошадей расседлали, вычистили и накормил и сам, игнорируя удивленный взгляд местного конюха, проверил копыта Соны и дьявола Моро, тщательно очищая их от грязи и мелких камней и молясь Создателю, чтобы это дикое чудище оказалось к нему благосклонно.

Когда он вернулся в общую залу постоялого двора, его окутал густой, теплый воздух. Здесь пахло жареным мясом с луком, кислым вином и дымом от очага. Было шумно. Кэналлийцы, сгрудившись за длинным столом, громко смеялись, перебивая друг друга.

И в центре этого шума сидела она. Карлотта, дочь трактирщика. Черные, как смоль, волосы были небрежно заплетены в толстую косу, смуглые щеки горели румянцем, а глаза блестели в свете очага, как темные, влажные вишни. Она сидела на коленях у Матео, и ее смех был низким и грудным, совсем не похожим на тонкий, сдержанный смех придворных дам. Увидев Ричарда, она не смутилась, а, наоборот, улыбнулась ему — широко, беззастенчиво, показав ряд на удивление ровных для деревенской девки зубов.

Он почувствовал, как к ушам приливает кровь. Дику не нужно было смотреть в сторону своего сюзерена - он и так чувствовал на себе его взгляд, внимательный и полный тихого, издевательского веселья. Он ждал. Ждал, что сделает его воспитанный в надорской строгости оруженосец.

Ричард сел за стол, и Бранко тут же подвинул ему миску с дымящимся рагу и налил кружку вина.

— Ешь, дор Рикардо, — сказал он с набитым ртом. — Тут вкусно.

Это было так просто и по-дружески, что Ричард невольно улыбнулся в ответ, он явно не был здесь чужим, а стал частью этого шумного, немного сумасшедшего отряда. И это было… Неплохо. Явно лучше, чем маршировать строем под занудные окрики в Лаик.

Было неплохо, пока Ричард не услышал насмешливый голос своего эра, предлагавший ему «не упускать свой шанс».

Да он издевается?! Дик на мгновение замер, чувствуя, как все взгляды обратились на него, и растеряно сглотнул.

Он мог вспыхнуть, мог промолчать, мог огрызнуться. Но вместо этого он сделал то, чего не ожидал от себя даже он сам.
Он медленно поднял свою глиняную кружку с вином. Не глядя на Алву, повернулся в сторону Матео и Карлотты, ловя их выжидающие взгляды, склонил голову в знак молчаливого, чуть насмешливого салюта и сделал большой глоток вина. Затем, не говоря ни слова, он поставил кружку на стол и вернулся к своему рагу, словно ничего не произошло.

Наступила секундная тишина, а потом Матео громко расхохотался и сказал что-то одобрительное по-кэналлийски. Карлотта хихикнула и, зардевшись, спрятала лицо у него на плече.

* * *

Вечер пошел своим чередом. Кэналлийцы пели песни, пили вино, травили байки. Ричард по большей части молчал, но слушал, ел, иногда даже улыбался их грубым шуткам. Шум, смех, песни кэналлийцев — все это сливалось в один плотный, пьянящий фон. Ричард, уставший от духоты и желающий облегчить дух собственный, вышел на улицу глотнуть ночного воздуха до ближайшего освежающего угла. Он отошел от неяркого прямоугольника света, падавшего из двери таверны, и повернулся к грубой, обмазанной глиной стене с вполне конкретным намерением, когда услышал:

— Герцог Окделл?

Голос был тихим, почтительным, и таким неожиданным здесь, что Ричард подпрыгнул, словно кошак Леворукового, разворачиваясь лицом к неизвестному и испуганно отшатываясь, впечатавшись спиной в стену, которую мгновением ранее собрался осквернить.

Из тени, где были сложены горой дрова, вышел человек. Он был одет в простую, ничем не примечательную дорожную одежду, лицо его было почти неразличимым в темноте и неприметным, таким, которое тут же забываешь.

— Кто вы? — настороженно спросил Ричард, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала.
— Друг вашего отца, — просто ответил незнакомец. Он сделал шаг вперед, но не слишком близко, уважая его личное пространство. — И друг истинного короля.

Сердце Ричарда забилось птицей, он задохнулся, раскрыв рот и хватив слишком много воздуха и не готовый начать дышать снова. Что? Он не ослышался? Истинный король?!

Ричард оторопел, только часто моргая и сглатывая пересохшим ртом, не веря в происходящее.
— Я... Не понимаю, о чем вы, – наконец, выдавил он из себя растеряно и оглядываясь по сторонам.

— Понимаете, — мягко возразил человек. — Как и мы понимаем то, что вы сын своего отца. Вы знаете, за что он сражался. И за что погиб.

Незнакомец помолчал, давая словам впитаться.

— Кто... вы? – осторожно спросил Дик, не убирая руки с кинжала.
— Вам ещё рано знать наши имена, а здесь слишком небезопасно. Я сейчас покину вас, но мы знаем, где вы, герцог. И мы знаем, что вы терпите. Ваша жертва не останется незамеченной, но она может быть не просто страданием, она может стать служением.

Ричард молчал, его ладонь все крепче сжимала рукоять.

— Что вам нужно? – резко выдохнул он, оглядываясь на дверь дома. Оттуда доносился шум и смех, а Дик не мог поверить, что это происходит на самом деле. Друг Ракана? Истинного короля? Здесь?! Его же убьют!

— То, чего у нас нет, — ответил незнакомец. — У нас есть верность, есть люди, готовые умереть за правое дело, но мы слепы. Мы не знаем, куда ударит Ворон. Мы не знаем его планов, а вы теперь его тень. Вы видите то, чего не видит никто.

Предложение не было высказано прямо, но оно висело в воздухе, ясное и страшное. Шпионаж. Предательство клятвы, данной убийце отца, во имя дела самого отца.

— Вы предлагаете мне стать предателем? — хрипло спросил Ричард.
— Мы предлагаем вам стать героем, — поправил его человек. — Таким же, как ваш отец. Он отдал свою жизнь. А вы можете помочь нам, не пролив ни капли крови. Ваша ненависть к Алве — это не грех, герцог, ненавидя его, вы не нарушаете клятву. Это ваше главное оружие, так используйте его. Слушайте. Запоминайте. Любая мелочь — о передвижении войск, о планах, о настроении генералов — может спасти сотни жизней и приблизить день, когда Талигойя снова станет свободной.

Ричард продолжал молчать, облизывая сухие губы, и незнакомец шагнул еще ближе, хватая юношу за руку, тот дёрнулся, но человек почти насильно раскрыл пальцы и вложил в ладонь маленькую, гладкую монету.

— В следующей деревне, через два дня пути, будет таверна «Хромой Лис». Если вам будет что сказать, просто зайдите туда и расплатитесь этой монетой за кружку пива. Вас поймут.
— Подумайте, герцог. У вас есть шанс закончить дело отца и вернуть честь его имени, — сказал незнакомец и, не дожидаясь ответа, отступил назад в тень и исчез так же тихо, как и появился.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-29 19:53:42)

Он стоял у стены, прижавшись к холодной, обмазанной глиной поверхности. В руке он все еще сжимал маленькую, гладкую монету, и она казалась то ледяной, то обжигающей. В животе неприятно урчало. Там, за дверью, был шум, смех, вино  — простая и уже понятная жизнь. Здесь, в ночной темноте, была тень, шепот о "истинном короле" и страшное, невыносимое предложение. Предательство. Героизм. Месть. Шпионаж.

Ричард, не найдя места лучше, сунул монету в кошель у пояса, словно пытаясь спрятать не только ее, но и сам факт этого разговора. Нужно было возвращаться, и вести себя, как ни в чем не бывало, чтобы не показать своей нервозности, но как?! Как можно было вернуться к еде и вину, когда в твоей руке только что лежала судьба королевства?

Дик сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять колотящееся сердце, и вслушался. Картина не изменилась, разве что вина стало меньше, а смех — громче. Вот Карлотта соскользнула с колен Алвы и вернулась к Матео, вот сам Алва что-то приказывает хозяину. А потом он услышал команду расходиться, отпрянул от двери, нырнув в тень, и вернулся как раз тогда, когда хозяин вышел окликать «молодого господина».

Создатель, как будто сердце сейчас выскочит! Дик поднялся наверх, в выделенную Алве и его оруженосцу комнату, вошел тихонько в полумрак, освещенный лишь одной тусклой свечой. Рокэ Алва сидел за столом и писал, скрип его пера был единственным звуком в комнате, и он действовал на нервы.

— Выбирайте любую, какая вам нравится.

Ричард вздрогнул. Он выбрал ту, что была дальше от стола, у окна.

— А шанс свой вы упустили, юноша. Ясноглазая Карлотта эту ночь проведет в объятиях Матео.

Ричард промолчал, стягивая через голову рубашку. Насмешка была ожидаемой, но сейчас она не задевала, все его мысли были там, внизу, в темноте у поленницы, какое ему дело до гулящей черноволосой девки, когда монета холодила бедро сквозь ткань штанов, а в груди горел огонь терзаний?

Собрав их грязные рубахи, как было велено, Дикон вышел, чтобы отдать хозяину, а, когда вернулся, Алва уже закончил писать и потягивался, разминая плечи, а потом лег на жесткий соломенный тюфяк и отвернулся к стене, и сам заторопился лечь, чтобы снова не вызвать вопросов и шуточек.
Кровать напротив скрипнула ещё раз, Рокэ встал, распахнулась и закрылась дверь, потом входная дверь постоялого двора. Дальше прислушиваться Ричард не стал, а в груди и голове снова гулко забухало. Написанное Алва письмо лежало даже не запечатанным сургучом, просто брошенное небрежно на стол. Он может успеть зажечь свечу, прочесть, и, может быть, на день приблизить правление Истинного Короля Ракана. А если не успеет?! Если Алва вернётся раньше, и застанет его со свечой, или с бумагой в руке? Тогда его ждёт только одно - смерть. Так рисковать нельзя.

Он лежал в темноте с открытыми глазами. Снова заслышались шаги, скрипнула дверь, потом кровать. Сон не шел. Ричард думал о том, что такой выбор когда-нибудь встанет перед ним. О, как он об этом думал! В долгие, одинокие ночи в Надоре он представлял себе это сотни раз. Как он, возмужавший и сильный, бросает вызов убийце отца. Как он побеждает его на дуэли. Как он с триумфом въезжает в столицу под знаменами Раканов. Он представлял, как его убивают, и как он умирает с именем отца на устах. Он проиграл в голове тысячи сцен, героических и трагических, но никогда не думал, что выбор будет таким. Не на поле боя, не со шпагой в руке, а здесь, в грязном деревенском доме, в виде маленькой, гладкой монеты. Ему предлагали не открытый бой, а удар в спину.

Сердце колотилось всю ночь. Он не смог уснуть, проваливаясь в короткую, липкую дремоту и тут же выныривая из нее. Не в силах больше лежать, он тихо поднялся и выскользнул на улицу. Ночной воздух был прохладным и пах дымом остывших очагов. Он дошел до того самого места у поленницы, словно пытаясь прожить тот момент еще раз, найти в нем ответ, обошел дровник вокруг, пытаясь найти хоть что-то. Как они его нашли? Следили за Алвой? Немыслимо. Эти кэналлийцы были как волки, они бы заметили любую тень. Значит, они знали, где он будет, знали заранее!
Эта мысль заставила его похолодеть, но пришлось вернуться. Алва мог заметить его отсутствие, а привлекать к себе лишнее внимание сейчас было опаснее всего.

Следующие два дня пути превратились в пытку. Ричард ушел в себя, он ехал молча, почти не поднимая головы, вздрагивая от каждого резкого звука. Он почти не ел и не спал. Усталость, бессонные ночи и нервное напряжение смешались в один тугой узел. У него кружилась голова, и отчаянно хотелось просто лечь на землю и больше не вставать.
Монета лежала во внутреннем кармашке его колета, и выбросить её он не мог. Это было бы предательством памяти отца, предательством Дела. Но и использовать ее он не мог!

Клятва! Будь она проклята!

Когда на горизонте показалась следующая деревня, и он понял, что где-то там, среди этих домишек, находится таверна «Хромой Лис», его сердце сжалось от страха, а потом забилось тяжело и гулко, как осадный барабан. Два дня пути он жил в тумане, но теперь туман рассеялся, и нужно было выбирать, а он совсем не был к этому готов, а выбирать нужно было. В таверне его ждал кто-то, тот, кто готов верить его слову.

Что, если он не готов? Если не сможет?

Но эта мысль, такая простая и ясная, тут же подняла со дна души целый рой ядовитых возражений. «Трус!» — шипел голос. «Ты предаешь отца во второй раз! Первый — когда принес клятву его убийце, второй — сейчас, когда отказываешься помочь его делу!».

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Дело его отца. Дело всей его жизни. Восстановление истинного короля на троне Талигойи. Он верил в это, верил в то, что правление Раканов вернет Талигойе её былое величие, честь, её душу, которую вытравили узурпаторы Оллары. Он представлял себе эту Великую Талигойю — справедливую, сильную, где Люди Чести снова займут свое законное место, а выскочки вроде Колиньяров вернутся в грязь, из которой вылезли. Это была прекрасная мечта.

И ради этой мечты он должен был сейчас предать. Не просто человека. А клятву. Слово Окделла, что тверже камня. Если он нарушит его, чем он будет лучше тех, кого презирает? Он станет лжецом, клятвопреступником, ннавсегда запятнает свое имя.

И потом... Дело даже не в клятве, и он совсем не понимал, как здесь могут быть замешаны планы Истинного Короля. Эта война.... Она была не за Талигойю, не за Раканов. Это была война против дикарей, которые жгли деревни и убивали крестьян. Если он предаст Алву, если он передаст его планы, погибнут люди.

Дик посмотрел на спины едущих впереди кэналлийцев. Шумные, бесцеремонные, чужие. Но они были солдатами. Солдатами Талига. Они ехали сражаться не за Олларов, не за Алву. Они ехали защищать Варасту от варваров. Если он передаст планы Алвы, если из-за его предательства этот отряд попадет в засаду. Может быть, умрёт Матео, который так по-дружески смеялся, может быть, Бранко, который делил с ним еду. Их смерть будет не во славу Талигойи, их смерть будет на его совести. И она будет напрасной, потому что она не вернет Ракана на трон. Она лишь поможет горцам сжечь еще одну деревню.

Нет. Он не мог этого сделать. Не так.

Кто был этот человек? Он назвал себя «другом истинного короля». Но что, если это ложь? Что, если это были не люди Раканов, а обычные предатели, прикрывающиеся великим именем? Или, что еще хуже, — шпионы тех же бириссцев? Или их хозяев из Кагеты? Он ведь ничего не знал об этом человеке, не видел его лица, не слышал его имени. Он просто появился из тени и так же в нее ушел, и не было рядом эра Штанцлера, с которым можно было посоветоваться.
Кем он, Ричард Окделл, будет, если передаст сведения этому безымянному призраку? Он станет не героем, а слепым, глупым оружием в чужой, грязной игре. Он может предать армию Талига в руки врагов, а не в руки его спасителей. Он станет предателем дважды — и своего сюзерена, и своей родины. Имя его отца, которое он так хотел обелить, будет втоптано в грязь окончательно.

Нет, он сделает вид, что этой встречи не было. Он сохранит свою честь и свою клятву. Но монету...

Монету он не выбросит. Дик нащупал её сквозь ткань колета.  Мысль, мелькнувшая в его голове, была циничной, холодной, совсем не в его духе, но от этого не менее правильной. Эта монета была не просто предложением. Она была доказательством. Уликой. Если настанет день, и ему придется выбирать сторону, или если его самого обвинят в измене, эта маленькая, гладкая монета может стать его единственным свидетельством того, что на него выходили, что его пытались завербовать, но он не поддался. Она могла стать не оплатой, а козырем, оружием, которое можно использовать и против врагов, и, возможно, даже против своего сюзерена, если тот загонит его в угол.

Дик выпрямился в седле, впервые за два дня выдохнув с облегчением.

* * *

Въезжал Ричард в деревню, вцепившись в поводья, и повторяя про себя, как молитву: «Я ничего не буду делать. Я сохраню клятву». Но чем ближе они подъезжали к деревне, тем сильнее его охватывала нервная дрожь.

Деревня оказалась не похожей на предыдущую. Здесь были крепкие, добротные дома, мощеная камнем центральная улица с небольшой площадью, а таверна «Хромой Лис» была большим, двухэтажным зданием с новой черепичной крышей и вывеской, на которой был искусно нарисован хромающий, но очень хитрый лис. Отсюда пахло не грязью и нищетой, а деньгами — запахом жареного мяса, свежего пива и чисто вымытых полов.

Когда Алва отдал команду остановиться здесь на обед, сердце Ричарда ухнуло куда-то в желудок. Этого не может быть. Случайность? Или он все-таки что-то знает? Ричард украдкой посмотрел на своего сюзерена, но его лицо, как всегда, было непроницаемым.

Они спешились, и Алва подозвал его.
— Юноша, — он вложил в ладонь Ричарда несколько тяжелых серебряных монет, — идите и закажите для всех нас обед и вина. Лучшего, что у них есть.

Ричард смотрел на монеты, лежавшие на его ладони. Обычные, королевской чеканки. А в его  кармане, бедро, лежала другая. Гладкая, безликая. Отказаться он не мог.

Его буквально трясло, когда он вошел внутрь. В таверне было людно и шумно, но это был не бесшабашный гогот кэналлийцев, а гул голосов зажиточных крестьян и проезжих торговцев. Карту этой местности с её деревнями Дик особо не запоминал, то ли тут ярмарка недалеко была, то ли торговые тракты пересекались, но в зале было людно – воняющие потом, лошадьми и мулами мужики, несколько загорелых почти дочерна в поле женщин, что управлялись с вином не хуже супругов. Он подошел к стойке, за которой стоял хозяин — плотный, краснолицый мужчина. Нет, не он. Слишком очевидно.

— Чего желаете, ваша милость? — спросил трактирщик, подобострастно склонив голову.

Ричард прокашлялся, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— Обед. На десять человек. Мясо, хлеб, овощи и ваше лучшее вино.

Пока хозяин отдавал распоряжения, Ричард лихорадочно оглядывал зал. Он вглядывался в лица людей, пытаясь угадать, кто. Кто из них может быть посланником? Вон тот старик в углу, с лицом, похожим на печеное яблоко? Или вон та компания торговцев, громко обсуждающая цены на шерсть? Каждый из них мог быть тем, кто ждет, и от каждого взгляда, брошенного в его сторону, становилось не по себе.

К стойке подошел молодой, широкоплечий парень в испачканном фартуке. Он вытирал руки о полотенце, заткнутое за пояс, и его круглое, добродушное лицо лоснилось от жара кухни. Небольшое брюшко выпирало из-под рубахи.

— Хозяин, бочонок с пивом нужно менять, — пробасил он.

Ричард, вздрогнув, посмотрел на него. Этот? Увалень, больше похожий на поросенка, чем на тайного заговорщика? Он служит «истинному королю»? Мысль была настолько абсурдной, что Ричард едва не скривился едко. Нет, это было бы слишком просто и слишком глупо.

Хозяин отсчитал сдачу, и Ричард, взяв деньги, почувствовал, как его пальцы коснулись потайного кармана. Монета лежала там, как камень. Он сейчас мог просто заказать пива, «ошибиться» и протянуть её. И всё начнется.

Он смотрел на полноватого парня, который уже катил новый бочонок, искоса оглядываясь на Ричарда.

— Господин желает свежего пива? Только бочонок открою!

Его сердце колотилось так, что стук отдавался в ушах, Дик сжал в кулаке серебро Олларов и, развернувшись, пошел к выходу. Он очень хотел почувствовать облегчение, но, почему-то, выходя на солнечный свет, чувствовал только сосущую, противную тяжесть упущенной возможности, и не знал, что было хуже.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-30 12:56:00)

Он видел, как Алва выходит из конюшни, как он смеется, разговаривая с Матео. Дикон вышел из таверны, и свежий воздух ударил в лицо, немного проясняя мысли. Сказав кэналлийцам, что обед скоро будет готов, и кивнув эру, что сейчас вернётся, он отошел в сторону, к коновязи, и прислонился к теплому боку Соны, просто чтобы найти хоть какую-то опору.
Его трясло и знобило, не сильно, но достаточно, чтобы это раздражало. Дик был уверен, что принял правильное решение, но почему тогда ему так тошно? Почему слова незнакомца — «стать героем, как ваш отец» — все еще звучали в ушах, как упрек?

Возвращаться в таверну было страшно. Он не знал, что его там ждет. Будет ли там тот пузатый увалень, который должен был принять монету? Или кто-то другой? Будут ли они смотреть на него с ожиданием, с укором? А что, если они попытаются заговорить с ним, уже при всех? Эта мысль заставляла его сердце сжиматься. Но не идти было нельзя, это вызвало бы еще больше подозрений, тем более, что обед уж был заказан и Алва ждал.

Собравшись с духом, он вошел. Шум, крики, от запахов еды, наверняка, лучшей, чем то, чем они питались эти два дня – дичь и засыхающие в такой жаре лепешки, тошнило.  Пытаясь смыть сухость во рту и горечь в душе, Дик налил в кружку из кувшина воду и пил большими, жадными глотками.На Алву он старался не смотреть, но чувствовал его взгляд, чувствовал, как тот наблюдает за ним, оценивает, словно взвешивает.

— Юноша, не хотите пива? Я слышал, на местной пивоварне варят весьма недурной напиток.

Кровь не бросилась привычно ему в лицо. Наоборот, она отхлынула, и Дик почувствовал, как щеки и губы становятся холодными. В ушах зазвенело. Он медленно поднял глаза на Алву. На лице сюзерена было лишь легкое, вопросительное любопытство. Привычная постоянная скука, изогнутая в иронии бровь, взгляд, будто он смотрит не на человека, а оценивает жеребца на торге или новые сапоги.

Но Ричард, глядя в эти глаза, вдруг увидел все. Невидимые нити, которые тянулись от этого стола к той ночной встрече у поленницы.

Видел, как Алва ни разу за эти два дня не зацепил ничем своего непривычно тихого оруженосца, тогда Ричард решил, что тот, наконец, решил от него отстать и нашел занятие интереснее, подготовку к войне. А он просто ждал и смотрел. Как не спросил о причине долгой отлучки, не сказал ни слова о том, что Ричард крутился всю ночь и так и не смогу уснуть. Обычно Алва не упускал случая.

Он видел смеющегося кота, который не просто загнал мышь в угол, а сам подсунул ей кусочек отравленного сыра, чтобы посмотреть, съест она его или нет.

Гордость, которую он чувствовал, выходя из таверны, — гордость за свое первое взрослое решение, за то, что он пересилил себя, — вся она мгновенно свернулась в тугой, ледяной комок в желудке, а он почувствовал себя жалким, никчёмным идиотом. Помыслил себе о том, что к нему, НЕМУ, какому-то жалкому юнцу, придут люди самого Истинного Короля, да кому он нужен? Алва обвёл его вокруг пальца, заставили плясать под свою дудку, а он этого даже не заметил, утонув в своей гордыне, и он не понимал, кого сейся больше ненавидит – Рокэ Алва или самого себя.

Он играл с ним. Он все это время играл с ним, как с куклой. Грязно использовал имя его отца, его любовь, преданность, веру. Что, если Алва приказал отдать ему эту монету и устроить весь этот спектакль? Чтобы проверить его. Чтобы посмотреть, клюнет ли глупый надорский щенок на приманку. Слова эра Августа — «ты для него лишь фигура на доске» — зазвучали в голове с новой силой.

Он смотрел на Алву, и его лицо было бледным, как полотно. Рука под столом сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Хотелось вскочить, опрокинуть стол, закричать ему в лицо все, что он думает. Но он не мог. А вдруг? Вдруг это просто совпадение? Ужасное, дьявольское, но совпадение? И если он сейчас сорвется, то выставит себя сумасшедшим идиотом, выдав при этом все свои тайны.

— Нет, благодарю вас, монсеньор, — сказал он, и ему стоило огромных усилий, чтобы голос не дрожал от холодной ярости. — Я не люблю пиво. И... – Ричард вскинул глаза, голубое на белом, упираясь в безжизненно-отстраненное лицо. – Кажется, вы обронили, монсеньор, – монета из-за пазухи легла в ладонь, согретая его теплом. Лучше так, чем терпеть.

– Окделлы не берут чужого.

Спазм скрутил его желудок. Внезапно, без предупреждения. Кислота подступила к горлу, и он понял, что его сейчас вырвет. Не обращая внимания на удивленные взгляды, он резко вскочил из-за стола, опрокинув скамью, и бросился к выходу.

Он выбежал на улицу, едва успев свернуть за угол таверны. Согнувшись пополам, упираясь руками в колени, он изверг из себя все, чего не было в его желудке. Горькая, обжигающая желчь. Это выходило всё - нервное напряжение последних дней, страх, бессонные ночи, унижение и бессильная ярость.

Когда приступ прошел, он остался стоять, шатаясь, вытирая рот тыльной стороной ладони. В горле першило, а во рту стоял отвратительный привкус. Дик чувствовал себя выпотрошенным, пустым. Он посмотрел на свои дрожащие руки, на грязную стену, и криво усмехнулся. Вот так, значит, выглядит взрослая жизнь, о которой он так мечтал. Не героические поединки, а рвота в грязном переулке оттого, что тебя переиграли и использовали.