И в тот момент, когда он уже готов был дрогнуть, из толпы, как корабль из тумана, возникла знакомая фигура.

Это был Август Штанцлер.

Он не был одет в сверкающий бархат, как остальные придворные и даже его сюзерен, увешанный драгоценными камнями, как... Ричард даже слов подобрать не мог. Эр Штанцлер, его Дик мог не бояться так назвать, истинного Человека Чести, его темный, скромный камзол был островом спокойствия и здравого смысла посреди этого безумного маскарада. Он не был высок и статен, как Алва, наоборот, слегка сутулился, но в этой сутулости была не слабость, а тяжесть знаний и забот. Его лицо, слегка одутловатое, с маленькими, но невероятно умными серыми глазами, выражало неподдельную, отеческую тревогу.

Кансильер не крикнул ему через весь зал. Он подошел близко, почти бесшумно, и его появление было для Ричарда спасением.
— Дик, мой мальчик, — голос Штанцлера был тихим, но он легко перекрыл окружающий шум. — Создатель, что они с тобой сделали?

Он не ждал ответа. Он мягко взял Ричарда под здоровый локоть, и это простое, человеческое прикосновение было таким контрастом с ледяной отстраненностью Алвы, что у Ричарда на глаза едва не навернулись слезы.

— Пойдем, найдем место потише. Негоже герцогу Надора стоять здесь, как на торгах в окружении людоедов.

Штанцлер повел его к глубокой оконной нише, скрытой за тяжелой бархатной портьерой. Здесь шум дворца стихал, превращаясь в далекий гул. Они были вдвоем, в своем маленьком, уединенном мире. Волна такого глубокого, почти болезненного облегчения прокатилась по телу Ричарда, что у него подогнулись колени. Он наконец-то был рядом с тем, кому верил. С единственным другом.

— Я все слышал, — сказал кансильер, и в его голосе звучала скорбь. — Про дуэль. Про Колиньяра. Ты поступил как истинный Окделл, дитя мое. Ты защитил честь отца. Я горжусь тобой. Но какой ценой...

Он внимательно посмотрел на перевязь Ричарда, на его бледное лицо, резко очерченное тёмными тенями.

— Это он тебя так? А герцог Алва? Он выставил тебя на посмешище, проведя через весь дворец, как трофей?

Ричард только кивнул, не в силах говорить.

— Я так и думал, — вздохнул Штанцлер. Его голос стал еще тише, почти заговорщицким. — Колиньяр с самого утра бегает по дворцу, как будто его пчела ужалила в причинное место, и каждому встречному в красках живописует эту историю. К концу дня ты станешь по меньшей мере второй шпагой всего Талига... – отечески усмехнулся он, легко похлопав Дика по здоровому плечу, и снова посерьёзнел глазами.

— Дик, ты должен понять. То, что сегодня произошло в доме Первого Маршала... Это ведь была не защита, хотя тебе могло так показаться. Поверь мне, мой мальчик, герцогу Алва нет дела ни до кого, кроме себя и своих прихотей. Это была всего лишь очередная демонстрация. Он показал Колиньяру, а заодно и всему двору, что никто не смеет трогать то, что принадлежит ему. Понимаешь разницу? Дело не в тебе и не в твоей чести. Дело в его гордыне. Ты для него — экзотический кинжал, который он повесил на пояс. И он пришел в ярость не оттого, что кто-то усомнился в достоинствах кинжала, а оттого, что посмели коснуться его собственности. Никогда не забывай, что ты для него — не человек, а символ. Символ его власти и его каприза.

Ричард, распахнув голубые глаза и приоткрыв рот, молча слушал эра Штанцлера. Казалось, что он понимает Дика, то, что творилось у него в душе лучше его самого.

— Тебе нужно держаться, мой мальчик, — продолжал Штанцлер, по-отечески сжимая его плечо. — Будь сильным. Эти три года пройдут. Ты исполнишь свою клятву, как подобает человеку чести, а потом вернешься к нам. К тем, кто тебя ждет и верит в тебя. Помни о своем отце. Это даст тебе сил.

Он замолчал, давая Ричарду впитать его слова.— А теперь иди к своим друзьям. Постарайся выглядеть уверенно. Не давай этим шакалам повода думать, что ты сломлен. Я буду рядом, я присмотрю за тобой.

Он легонько подтолкнул его обратно, в шумный зал. И Ричард пошел. Он все еще чувствовал боль и слабость, но теперь в его душе зажегся огонь. Некрепкий ещё огонек надежды и цели. Он не один. У него есть союзник и он выдержит. Он выдержит все, что приготовили ему Рокэ Алва и судьба, и эр Август, его верный друг, поможет ему.

А в салоне его с нетерпением ждали Савиньяк и Придд, значит, генералы Рокслей и Давенпорт тоже здесь, с утра и при дворце? Было любопытно, но узнать о причинах он не успел.

Первым, как и всегда, шагнул вперед Арно Савиньяк:

— Дик! Создатель, мы слышали... — начал он, но осекся, не зная, как продолжить. Он протянул было руку, чтобы хлопнуть Ричарда по плечу, но вовремя заметил перевязь и неловко опустил ладонь. — Ты как? Выглядишь...
— Я в порядке, — прервал его Ричард, впервые за всё время после Фабианова дня улыбаясь широко и от души.
— В порядке? — встрял Валентин. — Да ты бледный как полотно! Мы слышали, ты Колиньяру все лицо расписал! Правда?
Ричард позволил себе кривую и весьма самодовольную усмешку.— Колиньяр слишком много говорил. Теперь у него будут с этим трудности.
Вокруг них образовался небольшой вакуум. Никто из придворных не решался подойти слишком близко, но все украдкой наблюдали за этой сценой.
— Ты настоящий Леворукий, Окделл, — с уважением сказал Арно. — Весь дворец гудит. Его отец рвал и метал. Но... — он понизил голос, и в его взгляде появилось беспокойство, — ...как... он?
Ричарду не нужно было уточнять, о ком идет речь. Вопрос повис в воздухе. — Он.... – ответить Ричард не успел.
Хуан не подошел, он возник рядом в своеё манере двигаться, как тень. В своей безупречной темной ливрее, с каменным, ничего не выражающим лицом. Смех и оживленные голоса вокруг них мгновенно смолкли. — Герцог Окдлелл, его светлость ожидает вас. Карета подана.

В карете Алва, как и всегда, молчал с лицом, не выражающим ни единой эмоции, и Дик собирался вторить ему, но любопытство было сильнее.
— Монсеньор, я могу спросить? – оторвал он взгляд от занавешенного окна, в котором всё равно ничего не было видно. – Во дворце были Арно Савиньяк и Валентин Придд, оруженосцы генералов Рокслея и Давенпорта, и мне стало любопытно...

Алва медленно приоткрыл глаза, и в полумраке они казались почти черными, неужели он тоже устал? Быть не может, разве такой человек, за которым сам Леворукий стоит, может устать?  Алва лишь слегка повел бровью, и этого было достаточно.

Дикон ожидал чего угодно - насмешки, упрека в излишнем любопытстве, уклончивого ответа. Но он не был готов к тому, что его простой вопрос, рожденный от скуки и желания нарушить молчание, получит такой простой и страшный ответ.

Война.

Ричард, откинувшись на тряскую спинку кареты, распахнул глаза, облизнув торопливо пересохшие враз губы. Слово упало в тишину кареты, как камень в глубокий колодец, и он, решивший, было, расспросить сюзерена, ошарашенно замолчал, испуганный то ли самим фактом, то ли тем, с какой простотой, легкостью и даже азартом говорит об этом Алва. Война. Это слово, которое в Надоре произносили с благоговением и скорбью, как имя древнего, жестокого божества. Война, которая была абстрактной, далекой, почти мифической. И вот теперь она оказалась здесь, в этой карете, реальная, как боль в его плече.

Он был испуган. Часть его, та, что была воспитана на историях о доблести и славе, на легендах о предках-героях, встрепенулась. Война! Это была возможность. Возможность доказать всем — и этим напудренным придворным, и Колиньяру, и самому Алве, — что он не просто «сын предателя». Что он мужчина. Воин. Человек Чести. Это был шанс смыть позор, покрыть имя Окделлов новой славой, сделать что-то настоящее, важное, а не просто быть предметом в чужой коллекции. Эта мысль была пьянящей, от нее перехватило дыхание.

Но другая его часть, более трезвая и испуганная, сжалась от ужаса. Война — это не парадные портреты и баллады. Это грязь, кровь, страх и смерть. Это раны, которые не всегда лечит даже такой искусный лекарь, как Алва. Это то, что отняло у него отца, пусть это и звали восстанием. Радоваться войне было противоестественно, неправильно, почти кощунственно.
Рокэ улыбался. Чудовище.

— Я... Немного устал. Монсеньор, – уклончиво ответил Дик, отводя взгляд, не говорить же ему правду, и почувствовал, как щеки вспыхнули красными пятнами. Эр Штанцлер был прав, Алва издевался над ним! Над ним и всеми Людьми Чести, и при этом, раздери его ызарг, совершенно был прав. Сегодняшний день был настоящей пыткой, и, если бы в карете так не трясло, и рядом был кто-то более приятный, чем Первый Маршал, он бы с превеликим удовольствием закрыл глаза и задремал, но сейчас такого позволить себе не мог. Не рядом же с ним, чтобы потом выслушать уколы в том, что он ведёт себя, как ребенок! Нет уж, с Дика сегодня и так достаточно.

Когда карета остановилась, и они вошли в прохладный полумрак особняка, Ричард почувствовал облегчение. Сегодня он вряд ли понадобится герцогу, так долго он с одной игрушкой играть не станет, значит, Дик будет предоставлен сам себе. Обычно быстро от этого скучающий, сейчас Ричард был только рад, заранее пытаясь определиться с выбором, что ему нравится больше – поспать или поесть? Или поесть, поспать и отправиться искать библиотеку? Кажется, о неё Алва вчера что-то говорил. Но облегчение было недолгим.

Дикон последовал за Алвой в уже знакомый кабинет, на ходу, не дожидаясь слов, неловко ковыряя шнуровки левой рукой и, морщась, стянул сорочку через голову, пока Алва с деловитым видом доставал из своего аптекарского шкафа склянки и бинты.

И тут прозвучал вопрос, от которого его сердце пропустило удар.

— Как прошла встреча со Штанцлером?

Вопрос был брошен небрежно, между делом, пока Алва рассматривал какую-то склянку, но сердце забилось так часто, что на щеках снова проступили предательские красные пятна. Он следил за ним! Кто бы мог сомневаться, что даже в королевском дворце у Первого Маршала свои глаза и уши, которые не постыдятся следить даже за кансильери. Ричард чувствовал себя пойманным в ловушку. Соврать? Бессмысленно. Этот человек видел его насквозь. Сказать правду? Рассказать, как эр Август утешал его и предупреждал о коварстве Алвы? Это было бы предательством единственного здесь друга!

Тишина в комнате стала звенящей.

— Эр Август... – Ричард осекся. – Сеньор кансильери спрашивал меня о самочувствии. Говорил, что герцог Колиньяр всем рассказал о случившемся. Сказал, чтобы я был осторожен, – выкрутился он, с облегчением выдыхая и находя даже для себя ложь вполне приемлемой, ведь её, по сути, и не было.

Алва, казалось, его молчанием в качестве ответа был полностью удовлетворен. Он не стал допытываться, не стал давить, одинаково ровно и методично разматывал перевязку, не дрогнув ни единым мускулом. Дик устал уже гадать в своей голове, для чего это было его сюзерену нужно, ведь можно было не заниматься оруженосцем лично, а отдать в руки лекарю, но все вопросы «зачем» разбивались о стену молчания и отстранённости. Ну и ладно, ну и пожалуйста.

Ричард тоже молчал, не желая отвечать на каверзные вопросы, он тоже может позволить себе это, и прижимая мокрую, пропитанную травами ткань к плечу. Значит, быстрее закончат с неприятной обоим частью и разойдутся.

Но вместо того, чтобы поддержать молчание, героцог Алва продолжал говорить. Ричард дёрнулся, то ли от слов, то ли от слишком туго затянутой на свежей ране повязке, и вскочил, не веря своим ушам.

«Да, я убил вашего отца. Но это была честная дуэль и шансы наши были равны».

Он ожидал чего угодно — презрения, равнодушия, новых насмешек. Но не этого. Не этой прямой, брошенной ему в лицо, убийственной честности, в которую он не знал, верить или нет, и только хватал воздух ртом, жалея о том, что грудь перетянута и его нельзя схватить больше. Воздуха не хватало.

Первый Маршал не имел привычки и надобности лгать, это Ричард уже понял сам. То, что ему было необходимо, давала правда, безразлично брошенная в лицо или спину, и одинаково болезненная. Всё, что ему говорили в Надоре, всё, что он сам себе представлял — подлый удар, неравный бой, убийство беззащитного — все это сейчас было перечеркнуто одной фразой.

«Дуэль на линии, юноша. Вам ведь не нужно объяснять, что это значит?»

Нет, ему не нужно было объяснять. Дуэль на линии, где фехтовальщики могли двигаться только вперед и назад, сводила на нет преимущество в ловкости и скорости, делая ставку на точность, реакцию и хладнокровие. Поединок равных, если противники одинаково хорошо владеют шпагой.

Сердце колотилось так громко, что он чувствовал его не в груди, а в голове. Оно стучит часто, потом реже, потом ещё реже... У Дика закружилась голова, и он опустился обратно на банкетку, прислоняясь голой спиной к деревянным полированным панелям. У его отца, даже с его хромотой, был шанс. Шанс, который он упустил.

Эта новая правда была страшнее старой, удобной лжи. Ложь давала ему право ненавидеть. Она делала его отца мучеником, а Алву — чудовищем. А правда… Правда все усложняла. Она делала отца не жертвой, а проигравшим. Алву — не чудовищем, а просто победителем.

Он сидел, оглушенный, и смотрел, как Алва пьет какую-то горькую настойку, расставляет по аптекарскому кабинету обратно флаконы и мотки бинтов. Как будто не сказал сейчас ничего необычнее приглашения к запеченной утке, которую обещал к обеду повар.

Приказ одеваться и идти обедать вырвал его из ступора. Дикон неловко натянул рубашку, руки двигались как чужие. В столовой он почти не ел, ковыряясь в тарелке механически, голова была забита мыслями. Он украдкой смотрел на человека, сидящего во главе стола. На убийцу своего отца, который только что сказал, что дал ему честный бой.

Приглашение на вечер к Савиньяку, разговоры о картах и женщинах прошли мимо его сознания. Он был в другом месте, там, на дуэльной площадке много лет назад, и пытался представить себе эту «дуэль на линии».

Алва откинулся на стуле, глядя на него в упор. Ричард сидел, и тишина в столовой давила, как толща воды на ныряльщика. Нетронутая еда в тарелке остывала, кусок мяса, отрезанный, но так и не съеденный, казался чужеродным. Все звуки — звон бокала в руке Алвы, далекие голоса слуг, его собственное прерывистое дыхание — отошли на второй план.

«Дуэль на линии».
«Шансы наши были равны».

Эти фразы бились о стенки его черепа, как волны о приморские скалы. Они были простыми, но они разрушали все. Всю его жизнь, построенную на святой ненависти к подлому убийце и на скорби по отцу, на необходимости мести и восстановлении справедливости. Если Алва сказал правду, то его отец не был беззащитной жертвой. Он был воином, который принял вызов и проиграл. А Алва… Он не был коварным чудовищем. Он был просто лучшим фехтовальщиком.

Это не умаляло боли, и  это было невыносимо.

Предложение задавать вопросы было не актом милосердия. Это было словно вскрытие раны без обезболивания, как неделю назад сам Алва вскрывал его руку. Ему дали в руки скальпель и предложили самому ковыряться в собственной душе, в памяти своей семьи.

Что он мог спросить? «Почему вы его убили?» Ответ был очевиден: мятеж. «Вы лжете?» Алва просто ядовито усмехнется в ответ на такую мальчишескую прямоту. Алва не лжёт, ему нет в этом необходимости.

Тысячи вопросов роились в его голове, но все они казались либо глупыми, либо бессмысленными. Он искал тот единственный, который мог бы пробить броню этого человека, заставить его хоть на миг перестать быть Первым Маршалом и стать просто… Человеком. Тот вопрос, который не касался бы политики, мятежа или чести. А касался бы только того момента. Последнего.

Ричард поднял глаза, его сердце колотилось так сильно, что, казалось, его было слышно по всей столовой.

— Вы... — голос его дрогнул, и он откашлялся, заставляя себя говорить тверже. — Вы смотрели ему в глаза, когда наносили последний удар?

Это был не вопрос о технике боя и не о причинах. Это был вопрос о человечности. О том, что чувствует убийца в тот самый миг, когда отнимает жизнь. Он хотел знать, видел ли этот человек в глазах его отца страх, сожаление или вызов. Было ли там хоть что-то, кроме холодного расчета победителя. Помнит ли он вообще эти глаза.

Он задал свой вопрос, и на мгновение в столовой воцарилась абсолютная тишина. Ричард смотрел на Рокэ Алву, и ему казалось, что он не дышит.

— Я всегда смотрю в глаза своим врагам, юноша.

Слова были простыми, спокойными, сказанными так, будто речь шла о погоде, и от этой простоты Ричарду стало дурно. Он хотел увидеть на лице Алвы тень сомнения, сожаления, чего угодно, что сделало бы его человеком, но не увидел ничего, кроме холодного, бесстрастного спокойствия.

А потом Алва продолжил. И каждое его слово было отточенным лезвием, которое методично, слой за слоем, срезало с Ричарда его детскую веру, его праведную ненависть, как грязную шкурку с моркови.

«Ваш отец поднял восстание против короля, которому я поклялся в верности. Вы ведь знаете, что такое клятва на верность, не так ли?»

Ричард почувствовал, как щеки вспыхивают огнем. Он знал. О, как он знал! Его собственная клятва, принесенная этому человеку, сейчас горела на его коже, как клеймо. Алва не просто отвечал на вопрос, он тыкал его носом, как нашкодившего щенка, в предательство отца. Герцог Эгмонт Окделл, Повелитель Скал, символ чести, преступил свою клятву. А он, Рокэ Алва, убийца, свою исполнил. Эта простая, жестокая логика была неопровержима, и от нее хотелось выть.

В его голове, как призраки в Лаик, всплывали картины из детства. Полутемная библиотека Надора, запах старой кожи и пыли. Он, совсем маленький мальчик, прячется за тяжелой портьерой, подслушивая тихие, напряженные голоса взрослых. Отец, эр Придд, эр Борн... Их лица были серьезны. Он мало что понимал тогда, но впитал саму суть: Оллары — узурпаторы. Раканы — истинные короли. Имя Раканов произносили шепотом, как святыню, как тайный пароль, который объединял их всех, Людей Чести. Он верил в это так же, как верил в то, что солнце встает на востоке. Это была его истина.

Но он помнил и другое. Помнил, как отец отказывался. Как говорил, что восстание безнадежно, что у них слишком мало сил, что это безумие. Он помнил, как эр Придд показывал ему какие-то бумаги, говорил о "дозволении Создателя", о том, что убийство врага можно считать "казнью". Отец тогда был непреклонен. Так почему? Почему через несколько лет все изменилось? Почему он, знавший, что идет на верную гибель, все-таки поднял знамя мятежа? Он ведь не был глупцом. Он был стратегом, воином. Генералом. Что заставило его пойти против своей же логики, против своей клятвы?

«Ваш отец умер с честью... Но дуэль он проиграл. Как и войну. А вместе с тем и ваше право на будущее».

И тут, в этом омуте отчаяния, под отвратительным, безразличным, сверлящим взглядом Алвы в его голове сверкнула мысль. Острая, болезненная, но внезапно все объясняющая.

Битва у Ренквахи была проиграна. Сокрушительно, сыновья Эпинэ пали, их войско было разбито, восстание захлебнулось в крови. И его отец, герцог Эгмонт, оказался перед выбором.

Плен? Суд за измену? Казнь на плахе, как обычного преступника? Это означало бы не просто его смерть. Это означало бы конец всему - лишение титула, конфискацию земель, позор, который лег бы на весь род, на его жену, на него, Ричарда, на маленькую Айрис. Надор бы перестал существовать.

Если дуэль была не последней отчаянной попыткой победить? Что, если это был единственный способ проиграть правильно?

Мысль обожгла его. Его отец, поняв, что все кончено, выбрал не позорную смерть предателя на эшафоте, а смерть воина на поединке. Он не пытался убить Алву. Он подставился под его шпагу. Пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти честь семьи и будущее своих детей. Смерть на дуэли, даже от руки врага, была смертью дворянина. Она не влекла за собой тотального уничтожения рода.

«Я твердо убежден, юноша, что дети не должны отвечать за ошибки своих отцов».

Жалость? Нет. Ещё мгновение назад Ричарду казалось, что Первый Маршал взял его в оруженосцы из жалости -  не из-за каприза, не из-за хитрого политического расчета, а из-за презрительной, высокомерной жалости. Он спас его от позора, как спасают тонущего котенка, чтобы потом со скукой наблюдать, как тот барахтается.

Теперь эти слова звучали иначе. Это было не высокомерное милосердие. Это было признание. Алва знал. Как дворянин и герцог, что сделал его отец, эту последнюю, отчаянную жертву. И его решение взять Ричарда в оруженосцы было не актом жалости, а данью уважения к проигравшему врагу, который до конца остался герцогом Надора.

Мир, рухнувший мгновение назад, начал собираться заново, но уже в совершенно ином порядке. Его отец не был ни клятвопреступником, ни наивным глупцом. Он был героем. Героем, который пожертвовал своей честью перед королем-узурпатором во имя истинного короля Ракана. А затем пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти свою семью.

Вся ненависть, все сомнения, все отчаяние схлынули, оставив после себя нечто новое. Гордость. Обжигающую, слепящую гордость за своего отца. И новую, еще более глубокую, осмысленную ненависть к власти, которая заставила его сделать такой выбор.

Когда вошел Хуан и прервал этот разговор, Ричард выдохнул с облегчением, слава срочным пакетам! Алва ушел, бросив небрежное «попробуйте утку», и Ричард остался один на один с остывающим обедом, глядя в опустевшее кресло напротив.

Алва, сам того не понимая, своей унизительной, болезненной правдой дал ему понять то, до чего сам Ричард догадаться не мог, затуманенный уязвленной гордыней. Но теперь он знал, что ему делать и во имя чего он будет терпеть эти три года. Во имя героя. Во имя Эгмонта Окделла.

А утка и вправду оказалась весьма вкусной.
___________________________________________________________

Кабинет графа Августа Штанцлера был полной противоположностью пышных залов дворца. Здесь не было ни золота, ни показного богатства. Комната была небольшой, заставленной от пола до потолка стеллажами с книгами и свитками. Единственное окно выходило в тихий внутренний двор, и его почти полностью скрывала тяжелая, пыльная портьера, из-за чего в кабинете царил вечный полумрак. Воздух пах старой бумагой, воском и чем-то неуловимо кислым, как запах застарелых мыслей.

Сам кансильер сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным донесениями, отчетами и картами. Он не читал их. Он сидел неподвижно, сложив пухлые руки на животе, и его маленькие серые глаза были устремлены в пустоту. Он думал. Для Штанцлера это было главным занятием, главным оружием и главным удовольствием.

Сегодняшний день принес богатый урожай информации. Слухи из дворца, донесенные его людьми, были противоречивы, но кансильер, как опытный ювелир, находил среди них драгоценные зёрна.

Итак, что он имел?

Факт первый: дуэль состоялась. Мальчишка Окделл не струсил. Он принял вызов и, что самое важное, победил. Не просто победил — он изувечил Колиньяра-младшего, нанеся оскорбление всему их выскочившему из грязи роду. Это было превосходно. Штанцлер позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Это создавало трещину, пусть и небольшую, между «старой» и «новой» знатью. Любой конфликт при дворе был ему на руку.

Факт второй: Алва не просто не наказал своего оруженосца, но и демонстративно вывел его в свет. Привел во дворец, раненого, бледного, как живое доказательство того, что и его «вещь» пострадала. Это был сильный ход. Холодный, наглый, в стиле Ворона. Он не просто защитил щенка, он превратил его позор в свою демонстрацию силы, показав всему двору, что ему плевать на их мнение. Штанцлер даже кивнул, оценивая изящество маневра. Алва был опасным противником, опасным и предсказуемым в своей непредсказуемости.

Факт третий, и самый интересный: визит Колиньяра-старшего в особняк Алвы. Разъяренный вице-кансильер ушел оттуда ни с чем. Униженный, и это было великолепно. Алва публично поставил на место третьего человека в королевстве, защищая сына мятежника. Это не просто раскол. Это тектонический сдвиг. Люди Чести увидят в этом знак. «Новые дворяне» — оскорбление. Двор будет гудеть неделями.

Штанцлер поднялся и подошел к большой карте Талига, висевшей на стене. Он смотрел на нее не как кансильер, а как игрок, что смотрит на шахматную доску. Его разговор с Ричардом в оконной нише был тщательно выверенным ходом. Он укрепил доверие мальчика, снова напомнил ему, кто «друг», а кто «враг», вложил в его голову нужные мысли. Ричард был его главной фигурой. Не пешкой, скорее, молодым, необученным ферзем, который пока не знает своей силы, и его нужно беречь.

Но сегодняшние события вносили коррективы. Алва не отбросил мальчишку, как можно было ожидать. Он, похоже, нашел ему применение. Будет его обучать, держать при себе. Это было и хорошо, и плохо.

Штанцлер прошёлся вперёд-назад, сложив на животе пухлые руки.

Плохо — потому что влияние Алвы могло оказаться слишком сильным. Ворон был мастером манипуляции, и три года под его крылом могли изменить кого угодно. Нужно было постоянно поддерживать огонь ненависти в душе мальчика, не давать ему остыть.

Хорошо — потому что Ричард теперь был в самом сердце вражеского лагеря. Он был его глазами и ушами. Мог стать тем кинжалом, которым в нужный момент будет нанесен удар изнутри.

Кансильер вернулся к столу, взял чистое перо, обмакнул его в чернила и начал писать. Короткое письмо Эйвону Лараку. Нужно было узнать, как обстоят дела у герцогини Мирабеллы и юной Айрис. Письма от матери и сестры, полные скорби и надежд, будут лучшим противоядием от яда Рокэ Алвы.

Да, игра становилась сложнее. Но от этого — лишь интереснее. Ему пришлось пожертвовать Эгмонтом, но его сын, воспитанный в правильной ненависти и направляемый мудрым советом, мог оказаться гораздо более ценным приобретением. Он станет тем камнем, который вызовет лавину, а Август Штанцлер будет стоять на вершине и с удовольствием наблюдать, как она погребет под собой всех его противников.

Но был один элемент, который не давал кансильеру покоя в его разговоре с Ричардом.

Мальчик был напуган, растерян, но не сломлен. Как губка, впитывал каждое слово. Штанцлер ушел, будучи уверенным, что закрепил свое влияние, что вложил в душу юноши нужные семена сомнения и ненависти к Алве. Но он был слишком хорошим игроком, чтобы полагаться на одну лишь веру. Кансильери знал Рокэ Алва, Ворон не оставит плодородную почву сомнений своего оруженосца незасеянной. Он наверняка уже сказал что-то или сделал, чтобы перевернуть игру.
Ждать было нельзя. Пассивное наблюдение — удел слабых. Нужно было действовать. Нанести визит.

* * *

На первый взгляд, это было рискованно. Явиться в дом Алва на следующее утро после скандала — значит привлечь ненужное внимание, дать пищу для новых слухов. Но Штанцлер видел в этом не риск, а возможность.

Во-первых, это был жест. Жест заботы о «сыне своего старого друга». Он, кансильер Талига, лично приехал проведать юного герцога Окделла, о чьем ранении говорит весь двор. Это подчеркнет его роль покровителя Людей Чести. Это увидят, это оценят.

Во-вторых, это была разведка. Он должен был увидеть Ричарда. Увидеть его глаза. Понять, что Алва успел наговорить ему после их встречи. Понять, в каком состоянии сейчас его главная фигура.

И в-третьих, самое главное, это был ход против самого Алва. Явиться к нему в дом, под благовидным предлогом, — это был тонкий, элегантный вызов. Вторжение на его территорию. Он покажет Ворону, что не боится его, что будет бороться за душу этого мальчика открыто, на его же поле. Это заставит Рокэ нервничать, гадать о его истинных мотивах.

Решение было принято.

Перед выездом он отдал еще одно распоряжение. Его повар, старый дриксенец, знавший толк в кухне северных провинций, получил срочное задание.

На следующее утро, когда город уже вовсю гудел от вчерашних новостей, скромная, неброская карета кансильера Талига остановилась у особняка Первого Маршала. Штанцлер вышел, поправив свой темный, невзрачный камзол. За ним следовал слуга, несший большую, аккуратно укрытую вышитой салфеткой корзину.

Хуан, встретивший его на пороге, был, как всегда, непроницаем.

— Его светлость завтракает, граф.
— Превосходно, — мягко улыбнулся Штанцлер. — Не нужно его беспокоить. Мой визит сугубо неофициальный. Я пришел лишь на пару минут, чтобы справиться о здоровье юного герцога Окделла. Я был другом его покойного отца, и мой долг — убедиться, что с мальчиком все в порядке.

Он кивнул на корзину в руках своего слуги.

— Я подумал, что мальчик, должно быть, соскучился по домашней еде. Эти ваши кэналлийские изыски с перцем и шафраном хороши, но для северянина, да еще и после ранения, нет ничего лучше простой, знакомой с детства пищи. Я позволил себе привезти ему пару блюд из Надора от моего повара. Немного запеченной с можжевельником оленины и ржаной пирог с брусникой. Надеюсь, его светлость не сочтет это за дерзость.

Он произнес это таким отеческим, полным искренней заботы тоном, что отказать было бы верхом бессердечия. Он знал, что Алва, скорее всего, не откажет. Во-первых, это было бы невежливо. А, во-вторых, Ворону наверняка будет до ызырга интересно посмотреть, что будет дальше.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-22 22:44:42)

Может, он ещё спит? Признаться, Хуан сегодня с трудом добудился его, придя в его комнату лично. Жуан, Алва что, выбирает слуг себе по именам, чтобы долго не запоминать, мальчишка, что помогал ему одеваться, после нескольких бесплодных попыток растолкать сеньора Рикардо вернулся к главному слуге ни с чем - оруженосец господина, после возвращения из дворца и разговора с монсеньором, завалился спать, проспал ужин, не явившись на него, и, кажется, собирался сделать то же самое с завтраком.

Пришлось идти главному слуге лично, настойчивыми потряхиваниями напоминать о том, что герцог Алва не терпит опозданий.

Так, может, он так и не проснулся?

Ричард замер, его сердце пропустило удар, а на лице вспыхнул почти детский восторг, который он тут же постарался скрыть.

Первой реакцией была радость — чистая, почти рефлекторная. Друг, союзник, единственный человек в этом враждебном мире, которому он доверял, пришел, чтобы поддержать его. Но эта радость тут же смешалась с уколом страха. Вчерашний разговор, намеки Алвы на то, что он все знает, этот визит мог быть опасен для кансильера, зачем он только так рисковал?

— Вы ведь с радостью повидаетесь с кансильером?

Вопрос Алвы, брошенный с легкой усмешкой, был не вопросом, а утверждением. Он смотрел на Ричарда так, словно тот был мышью, а он, Алва, котом, который с ленивым любопытством наблюдает, как мышь мечется по клетке. Ричард почувствовал, как щеки заливает краска.

Он молча кивнул, стараясь не смотреть нетерпеливо на дверь.

Август Штанцлер  был одет в свой обычный темный, скромный камзол, и на фоне элегантного наряда Алвы, украшенного баснословно дорогими кружевами, которых Ричард до столицы не видел никогда, выглядел почти просто. Что уж говорить о непозволительно унизанных перстнями пальцах Первого Маршала. Казалось, что граф так хочет поддержать его, напомнить ещё раз, что он не один, даже здесь, в Олларии, есть те, кто встанут рядом.

За графом слуга внес большую корзину, и Дику показалось, что в воздухе столовой смутно запахло чем-то знакомым и родным.

Ричард смотрел, как эти два человека, словно два полюса его нового мира, обмениваются вежливыми фразами. Видел, как Штанцлер с отеческой заботой говорит о нем, о «сыне своего покойного друга». Слышал, как Алва с холодной любезностью предлагает ему завтрак и расхваливает своего повара, но куда больше его сейчас интересовало содержание корзины Штанцлера.

Запеченная оленина, ржаной пирог с брусникой... Он почти почувствовал их запах, знакомый с детства. Последний раз он ел такое перед отъездом в Лаик – простая, понятная еда, которую можно подать на стол герцогу, и можно разделить с солдатами. Нет, он не жаловался, повар Алвы готовил превосходно, но... Штанцлер знал Дикона, когда тот был ещё мальчишкой. Он знал, как задеть его сердце и душу.

— Благодарю вас, герцог, но я уже завтракал, — мягко отказался Штанцлер. — Мой визит не отнимет у вас много времени. Я лишь хотел убедиться, что юный Ричард идет на поправку, и передать ему небольшой гостинец с родины. Если вы позволите, мы бы перекинулись парой слов.

Алва лениво махнул рукой в сторону Ричарда.

— Он в вашем распоряжении, граф. Не думаю, что он сильно увлечен моим пирогом сегодня.

Алва демонстративно отвернулся, вновь занявшись своим завтраком, но Ричард был уверен, что тот слушает каждое слово.

Штанцлер подошел и сел на стул рядом с Ричардом, заставив слугу поставить корзину на пол.

— Дик, мой мальчик, как твое плечо? Как ты себя чувствуешь? — его голос был тихим, полным неподдельного участия.
— Уже лучше, эр Август. Благодарю вас, — пробормотал Ричард, не смея поднять глаза.
— Это хорошо, это хорошо, — Штанцлер оглядел стол, заставленный изысканными блюдами, и вздохнул. — Вижу, кормят тебя здесь на славу. Но я подумал, что ты, должно быть, соскучился по нашей, северной кухне. Простой, но сытной.
Он говорил тихо, но Ричард был уверен, что Алва все слышит.
— Я получил письмо из Надора, — продолжил кансильер еще тише, и сердце Ричарда подпрыгнуло. — Твоя матушка и сестра передают тебе свою любовь. Они очень беспокоятся, но верят в тебя.

Образ матери и Айрис встал перед глазами Ричарда, и ему стало трудно дышать. За эту неделю он так и не нашёл в себе ни слов, ни сил написать матери о своём позоре.

— Я взял на себя смелость написать твоей матушке сразу после церемонии, — добавил Штанцлер, словно между прочим, и сердце Ричарда захлестнула волна благодарности, едва не выступившая слезами в уголках глаз.
— Я счел, что эту новость она должна узнать от друга, а не из дворцовых сплетен. Я заверил ее, что, несмотря на… Странные обстоятельства, ты находишься под присмотром и в безопасности. Надеюсь, ты не сочтешь это за самоуправство.

Ричард только покачал головой, не в силах вымолвить ни слова благодарности. Эр Август подумал о его матери. В тот момент, когда сам Ричард был в лихорадке и отчаянии, граф позаботился о его семье.

— Возьми, – граф вытащил из-за отворота колета запечатанные гербовым сургучом конверты, и вложил их в руку Ричарда. Эти письма он старательно продумывал сам всю вчерашнюю ночь, тщательно сверяя то, что придумал, с имеющимися письмами – в его архиве были образцы всех нужных почерков, включая покойного Эгмонта. Подделать печать было проще. Впрочем, герцогине Мирабелле он тоже черканул не столь щедрое на поддержку, но письмо, отправленное гонцом  – легенда должна быть полной.

— А пока — ешь. Тебе нужны силы, — мягко закончил кансильер, ободряюще коснувшись его руки.

Он поднялся, поклонился молчавшему все это время Алве и направился к выходу.

— Благодарю за гостеприимство, герцог.

Рокэ Алва не смотрел на Ричарда в упор, но юноша чувствовал его внимание кожей, но не собирался ни смиряться, ни показывать свою слабость.

Он поднял глаза, и в его взгляде не было ни вызова, ни страха — лишь сдержанная, почтительная просьба.
— Монсеньор, — голос его был тихим, но ровным. — С вашего позволения, я бы хотел удалиться в свою комнату, чтобы прочесть их.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-23 09:52:51)

«Сколько занимает путь от Олларии до Надора?»

Ричард замер у двери столовой, не обернувшись. Одиннадцать дней? Двенадцать? Да, примерно столько, если не гнать лошадей и останавливаться на ночлег. В одну сторону. А гонец Штанцлера, получается, обернулся в оба конца чуть больше, чем за неделю? Невероятная скорость. Невероятные расходы.

Когда Ричард, получив разрешение, поднялся в свои покои, его руки дрожали. Он запер дверь, словно боясь, что Алва может ворваться и отнять у него эти листы. Запах надорского пирога из корзины, которую слуга поставил на стол, был густым, почти осязаемым. Он отложил письма и сел на край кровати, пытаясь унять колотящееся сердце. Алва был ненавистно и снова прав. Такая срочность и скорость, это было странно. Но эр Август... Он же друг. Он просто очень беспокоился. За сердце матери, терзающееся в незнании, за то, чтобы успеть донести до неё верные слова до того, как в Надор вползут позорящие его имя слухи. Да, именно так. Беспокоился, не жалея средств, поступил, как истинный Человек Чести. Как поступил бы он сам.

Он сломал печать с гербом Окделлов — вздыбленным вепрем — и мир снова обрел четкие, понятные очертания.

Почерк был до боли знакомым: ровные, чуть угловатые, холодные буквы его матери.

«Сын мой,

Эр Август известил нас. Его гонец принес весть, которая страшнее смерти. Я пишу эти строки, и рука моя не дрожит лишь потому, что все слезы выплаканы, а сердце превратилось в камень. То, что ты, дитя мое, сын Эгмонта Окделла, принес клятву его палачу, — это испытание, которое нам послал Создатель. Не позор, Ричард, но крест. И ты должен нести его с тем достоинством, с каким твой отец нес свое имя.

Я не могу представить тебя в том доме. Я не могу думать о том, что ты дышишь тем же воздухом, что и он. Этот человек — яд. Его слова — яд, его любезность — яд, его жалость — самый страшный из ядов. Он попытается отравить твою душу, заставить усомниться в святости подвига твоего отца, в правоте нашего Дела. Он будет говорить о чести, но у этого человека нет чести. У него есть лишь сила и коварство. Не верь ни единому его слову. Затыкай уши и сердце. Помни, кто ты, и кто он.

Каждый день, просыпаясь под его крышей, вспоминай лицо своего отца. Вспоминай пустые залы Надора. Вспоминай, за что он боролся и за что погиб. Твоя служба — это не унижение. Это три года покаяния за всех нас. Три года, которые ты должен выдержать, чтобы сохранить наше имя и наше будущее. Ты — наш щит, Ричард. Последний щит дома Окделлов.
Айрис молится за тебя каждую ночь. Она вышила для тебя новый платок с нашим гербом. Она верит, что ты вернешься.

Слушайся эра Августа. Сейчас он — наши глаза и уши в этом змеином гнезде. Он единственный, кому мы можем доверять.

Его советы — это мои советы, его воля — это воля твоего дома.

Будь тверд и незыблем, как скалы, давшие нам имя. Не дай ему сломить себя. Мы ждем тебя.

Твоя мать, Мирабелла Окделл, герцогиня Надорская».

Сомнения, посеянные Алвой, растаяли под этим суровым, но таким знакомым светом. Его сюзерен — лжец, манипулятор, пытающийся отравить его душу. А эр Август — верный друг, который даже на расстоянии оберегает его. Он подошел к корзине и отломил кусок ржаного пирога.

* * *

Рокэ, уже одетый для вечернего визита, спускался по лестнице, когда его нагнал Хуан.

— Скажите герцогу Окделлу, что через десять минут я буду ждать его в карете.
— Соберано, — начал главный слуга ровным, почтительным тоном,  и его лицо, обычно непроницаемое, как маска, выразило тень сомнения.
— Боюсь, его светлость дон Рикардо не сможет сопровождать вас сегодня вечером.
Хуан выдержал вопрошающий взгляд хозяина, его лицо оставалось непроницаемым.
— Я был у дона Рикардо. Его светлость неважно себя чувствует.
Вздёрнутая вверх бровь на лице герцога Алва была красноречивее любых слов. 
— Я справился о его ране на плече, но она его не беспокоит. Проблема, по всей видимости, в другом.

Хуан сделал едва заметную паузу, словно припоминая детали и позволил себе едва заметную, очень легкую улыбку. Да, строптивый юнец дон Рикардо никогда бы не пожаловался, но на то и существуют слуги, чтобы понимать все без слов и докладывать хозяину именно то, что он должен услышать.

— Дон Рикардо не притронулся ни к завтраку, ни к обеду, который приготовил Пьетро. Однако, насколько я могу судить, он с аппетитом отведал угощения, которые сегодня утром доставил его сиятельство граф Штанцлер.
— Надорская кухня, как известно, весьма своеобразна, — добавил он, словно делясь малоизвестным книжным знанием.
— Для желудка, отвыкшего от жирной дичи и кислой ягоды, особенно после недавней болезни, это могло оказаться серьезным испытанием.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-23 15:40:57)

Нет, к Савиньякам Ричард поехать очень хотел – ещё бы, ведь там будут говорить о предстоящей войне, а не о сплетнях и пудре для париков! Пусть и в обществе сюзерена, пусть на него там снова будут смотреть, как на плохо дрессированного карманного пуделя, плевать. Это, наконец, будет что-то стоящее, то, ради чего и идут в оруженосцы, а не только гонять пыль шпагой по углам.

Очередное унижение, показывающее, что Рокэ Алва снова прав, а он самонадеянный юнец, не рассчитавший ни сил, ни последствий, и вот уже сине-чёрная карета гремит по серым камням брусчатки олларских улиц.

Он был готов снова встретить все голоса за спиной и насмешки в лицо гордо, как во дворце,  но его окружил гул голосов, смех и звон бокалов. Здесь не было дворцовой чопорности и ядовитого шепота. Здесь были мужчины с загорелыми, обветренными лицами, они громко смеялись, пили вино прямо из бутылок и спорили о лошадях и тактике. Женщины, присутствовавшие здесь, были им под стать — не боявшиеся громко смеяться и вставлять острое слово в мужской разговор.

— Росио! — крикнул Эмиль Савиньяк, проталкиваясь к ним, и Ричард невольно вздёрнул бровь, пытаясь в этом движении повторить сдержанность сюзерена, а не выглядеть мальчишкой. Это дружеское приветствие точно было обращено его сюзерену? Вот этому лицу «для меня все кошки серы»?! У него что, могут быть друзья? В представление Ричарда это не укладывалось, потому что тогда Первому Маршалу пришлось бы признать, что кто-то из людей ему не безразличен.
Но, видимо, это вполне вписывалось в представление остальных. Эмиль Савиньяк был точной копией брата, но весь состоял из движения, энергии и безудержного веселья. Он хлопнул Алву по плечу, а затем перевел свой смеющийся взгляд на Ричарда.

— А это, я так понимаю, тот самый молодой дракон, что подпалил хвост Колиньярам? Браво, юноша!

Представление его имени — «герцог Ричард Окделл, мой оруженосец» — вызвало секундную, но оглушительную тишину. Дикон внутренне сжался, готовясь держать оборону, но в глазах смотрящих не было презрения, как во дворце. Было любопытство, настороженность, удивление. Он видел, как генерал Дьегаррон, кэналлиец с пронзительными черными глазами, окинул его быстрым, оценивающим взглядом. Как Лионель Савиньяк, хозяин дома, сдержанный и непроницаемый, слегка кивнул ему, словно признавая его присутствие, и о нём тут же забыли.

Разговоры возобновились. Алва тут же был увлечен в беседу с близнецами, и Ричард остался стоять один, не зная, куда деть руки и что делать. Спас Арно. Младший Савиньяк пробирался к нему через толпу, и на его лице была написана смесь радости и крайнего беспокойства.

— Дик! Я не думал, что ты приедешь! — он оглянулся по сторонам, прежде чем понизить голос. — Ты сумасшедший. Ты хоть представляешь, что творится у нас в доме? То есть, у Колиньяров?!

Он схватил Ричарда за здоровый локоть и оттащил в менее людный угол, к столу с закусками.

— Мой сюзерен, — Арно произнес это слово с нескрываемым отвращением, — рвёт и мечет. Он был у кардинала, был у короля, он требует твоего ареста. Говорит, что это было не поединком, а подлым нападением.
— Он лжет! — со злостью прошипел Ричард.
— Я знаю! — горячо воскликнул Арно. — Но ему верят! Или делают вид, что верят. А Эстебан... — Арно на мгновение замолчал, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью.
— Лекарь сказал, что шрам останется навсегда. Он заперся в своей комнате и никого не хочет видеть. Говорят, он разбил все зеркала.
Ричард почувствовал укол мстительного удовлетворения.
— Он это заслужил.
— Может, и так, — вздохнул Арно. — Но мне теперь приходится несладко. Его отец срывает злость на всех, кто подвернется под руку. А я — оруженосец, да ещё и твой друг, идеальная мишень. Мне кажется, он скоро заставит меня чистить его ночной горшок зубами.
Несмотря на серьезность ситуации, Ричард невольно улыбнулся.
— Держись, Арно.
— Я-то держусь. Ты за себя беспокойся. Ты теперь враг номер один для всего их рода. Они этого так не оставят. Будь осторожен, Дик. Очень осторожен. И попробуй вот этот паштет, – внезапно переключился Арно, со смаком откусывая от хрустящей песочной корзиночки. — Наш повар — волшебник!

Ричард посмотрел на тесто с закрученной витком пастой с орехами, и его желудок предательски сжался, а перед глазами всплыл насмешливый взгляд Алвы.
— Нет, спасибо, Арно. Я пока воздержусь, — сказал он, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком грубо. — И... я не голоден.
Арно удивленно поднял брови, но настаивать не стал. Он осушил свой бокал и продолжил рассказывать новости. Но Ричард слушал его вполуха. Он смотрел через плечо друга на Рокэ Алву. Тот стоял в кругу генералов, что-то оживленно обсуждая с Эмилем Савиньяком. Он смеялся, и этот смех, раскатистый и беззаботный, казался Ричарду чем-то противоестественным.
— Арно, — Ричард понизил голос, и в его глазах появился хитрый блеск, — твой брат... Он ведь только что с границы? Из Варасты?
Арно кивнул.
— Да, приехал вчера вечером. Привез кучу новостей. Говорит, эти бириссцы совсем озверели, жгут деревни, угоняют скот. Настоящая война, хоть ее так и не называют.

Сердце Ричарда забилось чаще, но уже не от страха, а от предвкушения.

— Герцог Алва... Он сказал, что мы скоро можем отправиться туда.
Глаза Арно вспыхнули. Весь его озадаченный вид как рукой сняло.
— Отправитесь? Ты поедешь с ним? В Варасту?! — он смотрел на Ричарда с такой откровенной, почти детской завистью, что тому стало не по себе. — Создатель, Дик! Тебе несказанно повезло!Ты поедешь на настоящую войну! С Первым Маршалом! Будешь в самом пекле, увидишь настоящие бои, а не наши дурацкие тренировки! А я?  — разочаровано протянул он.
— Я так и буду торчать в столице, таскаться за своим герцогом по приемам и выслушивать его нытье по поводу испорченной рожи сыночка! Он же вице-кансильер, ему нечего делать на войне. Я просижу лучшие годы, полируя его доспехи, которые он надевает два раза в год на парад!

Зависть в голосе Арно была такой искренней, что Ричард невольно оглянулся на Первого Маршала, залихвастски сносившего с бутылки пробку. Он, презираемый сын мятежника, вдруг стал объектом зависти. Он, кому предстояло ехать на войну с убийцей своего отца, оказался «везунчиком». Эта мысль была дикой, абсурдной,но невероятно волнующей. Он и забыл, с кем ему предстоит ехать.

— Говорят, Алва на Совете Меча пообещал разобраться с бириссцами до зимы, — продолжал Арно. — Все считают, что это невозможно. Но если он и правда это сделает... Ты будешь там, ты все это увидишь! Ох, Дик, если выживешь, расскажешь мне все в подробностях!

Он хлопнул Ричарда по здоровому плечу. И в этот момент, сам стараясь задавить это чувство, Ричард почувствовал себя счастливым. Это было неправильное, почти предательское счастье, но оно было странно настоящим.

— Ладно, за это, пожалуй, стоит выпить! – протянул руку к бутылке он.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-24 11:45:33)

Дикон стоял рядом с Арно, слушая его болтовню и хруст крохкого теста, и даже что-то поддакивал в ответ, но всё его внимание было приковано к группе генералов. Их голоса  доносились обрывками, скрытые за откровенным гоготом и звоном бутылок, но Дик старался ловить и впитывать каждое слово. О войне, бириссцах, о Варасте. Это были не дворцовые интриги, не сплетни, а суровое, настоящее мужское дело. И восторг, который он разделил с Арно, смешивался с возбуждением и предвкушением. Он видел, как смеется героцог Алва, как он спорит, как легко и небрежно говорит о вещах, от которых у других стынет кровь, и вдруг он почувствовал на себе его взгляд.

Ричард тут же отвернулся, чувствуя, как вспыхнули уши. Его поймали на подслушивании, какой позор!

— Ричард.

Его имя, произнесенное вслух, прозвучало как хлыст. Разговор затих, ожидая явно его самого, а не просьбы принести ещё вина или поднести тарелку с закусками. Гадая, что от него может быть нужно, он медленно повернулся. Рокэ Алва смотрел на него, и в его глазах плясали смеющиеся огоньки.

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Он кивнул Арно и, чувствуя себя как на эшафоте, пошел через комнату. Десятки глаз следили за каждым его шагом, и откровенно ждали чего-то необычного, судя по покрасневшим, вспотевшим от смеха и выпивки лицам. И эти люди только что обсуждали будущую войну? Он подошел к группе, где стояли Алва, близнецы Савиньяк и какой-то бледный, вспотевший маркиз.

— Мы с маркизом Нейстри затеяли небольшой спор, но я никак не могу придумать достойную ставку. Быть может, у вас есть какая-нибудь интересная мысль на этот счет?

Вопрос застал его врасплох. Ричард вспыхнул снова, сравнявшись щеками с маковым цветом, чем тут же заслужил пару смешков от дам и скрытых за веерами шепотков.

«Какой миленький, хорошо, что Рокэ выбрал себе его, а не лоботрясов вроде... Как их, Люсиль? – Вон те здоровенные братья, что уехали в Торку? Катершванцы. Да они бы сюда не поместились, разнесли Савиньякам всю гостиную!», и снова приглушенный смех.

Он? Ричард закусил губу, переводя взгляд с одного лица на другое. Он должен придумать ставку для спора Первого Маршала? Дикон стоял, растерянный, и не знал, что сказать, и чувствовал на себе насмешливый взгляд Алвы, подбадривающий — Эмиля Савиньяка, полный плохо скрытого раздражения — маркиза Нейстри.

Нужно было что-то ответить. Что-то неглупое. Не пошлое, но что? Создатель, вот зачем они к нему привязались?!  Он лихорадочно перебирал в голове варианты. Деньги? Алва сам сказал, что это пошло. Вино? Скучно.

Ричард вскинул глаза на герцога Алва, слегка нетрезвого, как такое вообще возможно, разве у этого человека не бездонная бочка внутри, и довольного собой,  и прокашлялся.

— В Надоре, — начал он, и от звука собственного голоса ему стало немного спокойнее, — в подобных спорах проигравший исполнял одно желание победителя. Любое, какое тот назовет.

Он замолчал, а Эмиль Савиньяк хлопнул себя по ляжке и расхохотался.

— Создатель, а мальчишка-то с огоньком! Желание! Росио, ты слышал? Это же великолепно!

Маркиз Нейстри в отчаянии обвел взглядом присутствующих, ища поддержки, но встретил лишь смеющиеся или откровенно ироничные довольные взгляды.  Он сам, по глупости, ввязался в этот спор с Вороном, а теперь этот мальчишка-северянин затянул петлю на его шее!

Желание. Любое желание Рокэ Алвы. Все знали, что Алва требует возврата долгов, и в своих желаниях не знает меры, попала же вожжа ему под хвост притащить к себе в дом мальчишку-Окделла! Ворон мог потребовать что угодно. Его состояние. Его титул. Его жену. Он мог заставить его публично унизиться, совершить какой-нибудь немыслимый, позорный поступок. И отказать было бы нельзя — слово дворянина.

— Я... Я пошутил, герцог! — заторопился он, обращаясь к Алве. — Это была просто шутка.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-24 16:04:17)

Дикон.
Имя, произнесенное голосом Алвы, показалось чужим, Армандо сжал челюсти, отводя упрямый взгляд в сторону. Так его называли в Надоре, в детстве. Так его называл Арно, так к нему обращался эр Август, так его называла Айрис даже в письме. Это было имя для друзей, для своих, для семьи, и то, что Рокэ Алва так легко, так небрежно присвоил его себе, было вторжением, а он – вором, рискнувшим пробраться в самое сердце дома. Ричард заставил себя выдавить некое подобие улыбки, но она получилась кривой и натянутой.

К счастью, его мучения были прерваны. Генерал Дьегаррон увлек Алву новым спором, и внимание толпы переключилось. Ричард отошел обратно в свой угол, к Арно, который смотрел на него с восторженным изумлением.

-  Создатель, Дик, -  прошептал его друг, когда они снова оказались рядом. -  Я, конечно, знал, что ты храбрый, но чтобы вот так... Ты только что заставил маркиза Нейстри поставить на кон собственную душу. Он же теперь до зимы будет молиться, чтобы в Варасте началась чума, лишь бы Ворон проиграл!

Шутка была мрачной, но Ричард фыркнул, прикрываясь ладонью, чтобы откровенно не заржать. Да,маркиза было, безусловно, жаль, но виноват он сам. Вечер потек дальше, и Ричард, подталкиваемый Арно, постепенно начал погружаться в странное, пугающее состояние. Он слушал, как и велел Алва.

Слушал, как Эмиль Савиньяк, жестикулируя и брызгая вином, рассказывает о наглости бириссцев, и видел перед собой не весёлого шумного генерала на приеме, готового поддержать любую шутку, а дежурного генерала той страшной ночи у Ренквахи. Вот этот смеющийся, жизнерадостный человек руководил боем, пока Алва... Спал после пьянки? Нет, военного совета. Ричард вслушивался в его голос и пытался представить, как тот выкрикивает приказы в ночном тумане, пока пехота его отца пытается форсировать Кошачий ручей.

Видел генерала Дьегаррона, и перед его глазами вставали кэналлийские стрелки в Змеиных холмах и отряд кавалеристов у Больших Топоров, готовый к бою, пока кавалерия его отца беспорядочно металась в тумане, не в силах найти переправу.
И в этом была страшная, разрывающая его душу двойственность. Часть его была в восторге - он находился в самом сердце военной мощи Талига, среди легендарных полководцев, и они, кажется принимали его за своего. Он слышал и видел то, о чем другие могли только мечтать.

Но другая часть ощущала оторопь и смятение. Эти веселые, громкие, уверенные в себе люди -  они были врагами его отца. Это их тактика, их выучка, их готовность к бою превратили смелый, отчаянный план его отца в кровавую бойню. Отец рассчитывал на внезапность, на то, что лагерь пьянствует и спит, а они были готовы. Артиллерия на фланге, мушкетеры у моста, стрелки на холмах. Они ждали, и отец, его великий отец, попался в эту ловушку, поверив лживым донесениям и не проведя разведку лично.

Ричард вспоминал отцовский план, который он слышал от ветеранов в Надоре. Смелый, дерзкий, но отнюдь не безрассудный. Он поставил всё на одну карту -  на внезапность, и проиграл из-за проклятого тумана и заблудившегося проводника. Из-за одного-единственного пистолетного выстрела часового и из-за того, что эти люди, сейчас пьющие вино и смеющиеся, не были беспечными дураками.

Он видел, как Алва, выпивший, казалось, целое озеро вина, с нечеловеческой меткостью гасит выстрелом три свет, и, глядя на абсолютную неподвижность его руки, Ричард с раздражением понимал, что рассказы о пьянке главнокомандующего в аббатстве, скорее всего, были лишь частью легенды. Этот человек не терял контроля. Никогда.

Время шло. Часы пробили полночь, затем час, затем два. Шум в комнате не стихал, но Ричарда начала сваливать усталость. Адреналин отступил окончательно, и теперь он чувствовал лишь растекающуюся ноющую боль в плече и тяжесть во всем теле. Ему отчаянно хотелось спать, и, кажется, он даже задремал, прислонившись к стене в углу.

Обратная дорога в карете тоже была, как сон. Покачивание кареты, стук колес, темнота. Он и вправду уснул, привалившись к углу, пока резкий толчок не вырвал его из дремоты.

-  Юноша, просыпайтесь.

Герцог был пьян, и Ричард это чувствовал, но в его голосе, в его осанке не было и тени опьянения. 

Утром он проспал дольше обычного и едва успел умыться и одеться, когда в дверь постучали. Это был Хуан.
-  Доброе утро, сеньор, -  ровным голосом произнес слуга. -  Его светлость ожидает вас в своем кабинете.

* * *

Герцог Алва не сидел за массивным столом. Он не был одет для выезда, на нем была, кажется, та же самая рубашка, что и вчера на приеме, а сверху был накинут чёрный домашний халат. На полу всего кабинета были расстелены разномастные карты – от больших и цветных, выписанных с величайшим старанием к деталям, до начерченных наспех и измятых, а сам Алва сидел на полу в их окружении. Рядом стояла неизменная початая бутылка вина и лежало несколько пустых. Судя по взлохмаченным волосам и стойкой вони старого, переброженного вина, спать он не ложился.

А на столе возвышалась внушительная стопка писем, донесений и отчетов, перевязанных лентами.

Алва поднял покрасневшие глаза, когда Ричард вошел.

-  Доброго утро, юноша. Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Ваше обучение начинается сегодня.

Ричард напрягся, ожидая чего угодно, но Алва указал на стопку бумаг.

-  Это утренняя почта. Донесения из гарнизонов, отчеты с границ, прошения, жалобы и прочий мусор. Ваша первая задача -  рассортировать это. Отделите военные донесения от всего остального. Срочные -  в одну стопку, те, что могут подождать -  в другую. Все, что касается Варасты и бириссцев, -  ко мне, немедленно. Остальное -  по географическому принципу. Разберетесь?

Он смотрел на Ричарда так, будто давал самое обычное поручение, но Дикон понимал, что это не так. Ему, сыну мятежника, только что доверили доступ к военной корреспонденции Первого Маршала Талига. Невероятно!

Не говоря ни слова, Ричард кивнул. Сделал несколько аккуратных шагов среди карт, чтобы забрать пустые бутылки и отнести к двери, и вскрыл тонким, лежащим на столе ножом для бумаг первый пакет. На ручке ножа распростёр крылья гербовый ворон.

Отредактировано Armando Riario (2025-07-24 22:18:30)