- А всё, – упершись пухлыми локтями в раздаточную стойку, с самым скучающим видом пожала плечами хозяйка, закидывая в рот сразу несколько хрустящих солёных крендельков, которые выпекались каждое утро на огромных противнях сразу поутру после хлебов.

Тесто заводилось на соленом смальце, приправлялось густо сухим чесноком и специями, а сверху посыпалось крутой морской солью, что тоже хрустела на зубах. Их расставляли бесплатно на каждом столе, подсыпая всегда щедрой горстью, чтобы каждый мог закусить эль или вино, и люди, зная такую невиданную щедрость, набивались за столы ещё загодя, как только сумерки начинали спускаться с гор, чтобы успеть себе занять место за дармовым угощением. Крендельки получались слишком солёными, и сводило колко от рапы губы, и оттого хотелось скорее и побольше запить, дёргая и торопя девок-разносчиц. За количеством и качеством крендельков хозяйка следила сама, за оплошность гоняя кухарок помойной тряпкой, и оттого корзины с ними, выстланные серой льняной холстиной, были всегда полны и блестели от жира и кристаллов крупной морской соли.

- Всё, говорю, не будет свадьбы, – меланхолично закинула следующую горсть донна Роза, старательно двигая челюстями и, не отрывая локтей от столешницы, умудряясь прихлёбывать из кружки. Пустой с утра трактир по случаю готовившегося события был надраен песком до посветлевшей древесины на столах, чего те не видывали от их рождения у столяра, и теперь кухонные девки спешно сворачивали разложенные на них скатерти и расставляли.

- Женишок накануне успел невесту оприходовать, а потом батя его заявил, что девка порченная, и они такую замуж не берут, стало быть, и свадьба отменяется. А раз свадьбы нет, так и задатка за неё нет, – с кухни потянуло свежим выпекающимся хлебом и раскаленным жиром, донна Роза удовлетворенно потянула носом и снова обернулась к лютнисту у входа.

- А раз задатка у меня нет, так и у тебя нет. Так что возвращай обратно, что я тебе наперед уплотила, и разойдёмся. Будешь мимо проезжать ещё, заходи, у-а-а-а-ах, – донна Роза размашисто зевнула, выпрямляясь и прикрывая рот предплечьем.

– Поёшь ты тонко, как козел, но складно, у нас такое любят, глядишь, ещё заказ где найдёшь. Бьянку, вроде, через месяц-другой кожевенщик с Святого. Патриция замуж выдавать собрался, а он человек зажиточный, должен на свадьбу хорошо раскошелиться. Если, конечно, и его девку не испортит никто! – зычно хохотнула она, и перекинула застиранную льняную простынь через плечо.

Минутой позже именно ею донна Роза гоняла этого блеющего козла по всей улице, призывая на голову все кары небесные, помощь Создателя в том, чтобы под его ногами разверзлась мостовая Сигуаэнсы, когда оказалось, что заезжий певун все деньги пропил и сам рассчитывал на ещё некоторое понимание и долг до вечера. Потому что крадёт у несчастной женщины последние, кровные, по миру пускает и голодать заставляет! Впрочем, орала она быстрее, чем бегала, быстро с непривычки упыхавшись и мстительно пообещав оторвать ему яйца и подать их же, но маринованные, на ужин, попадись только он здесь ещё раз. Из дверей лавок и окон высыпали все, но под горячую руку доньи попадать никто не хотел, помогая улюлюканьем, словно загоняли зайца в силки.

Смачно харкнув на брусчатку и следы на пыли, донна закинула извалянную в грязи простынь на плечо, упёрла руки в бока и круглой, сытой павой проплыла обратно в трактир. Ничего, Кастилия не так велика, городов денежных мало, а этих выпивох так и тянет туда, где задарма можно грош получить и под юбку заглянуть. Она своего дождётся.

Отредактировано Armando Riario (2025-06-19 21:34:08)

Ой, а уж донна Роза думала, что сегодняшний день будет скучным, потому как ни тебе ярмарочного дня, ни праздника церковного, ни скандала захудалого, чтобы хоть что-то людей из домов да лавок на улицы выгнало. А скучные дни хозяйка «Розог и роз» не любила, потому как кто дома сидит, тот дома ест и пьёт, и денег к ней не несёт, оставляя несчастную женщину буквально голодать и думать о паперти. Поэтому в такие дни, ещё по-летнему жаркие, но уже с налётом осеннего сырого уныния, донна Роза была особо непереносима характером, начиная недовольно бубнеть на всё движущееся, стучать кастрюлями и хлопать дверьми с самого утра, гоняя кухонных девок полотенцем и громкими окриками.

Суп минестра-беладах, густое гороховое пряное варево, недосолен и пресен, баранина чилиндрон не дохарена до золотисто-коричневой корки, в тушеные бычьи хвосты вина перелили, да эдак и они её по миру пустить решили! Всё сама, всё сама, ни минуты отдыха нельзя себе позволить, чтобы эти криворукие не напортачили! Конечно, не свои ведь деньги они тратят, а её, заработанные трудом вот поистине праведным, но когда это кто поймёт? Когда душа её на небеса вознесётся, а тело нетленным останется, чтоб все вокруг поняли, какая она святая женщина?!
Ох, ни минуты покоя!

Донна Роза с лицом недовольным и суровым, как у стражника подле герцогских ворот, потянула в рот ложку супа с телячьей печенью и сухим сыром, собралась уже скривиться, и тут заподозрив недоработку, как вдруг услышала по улице отдаленное, приглушенное, словно первый весенний гром, хлопанье дверей, потом нарастающие крики, и лицо её расцвело улыбкой столько нежной и умиротворенной, как у деревянного толстощекого купидона, что венчал навершие кровати торговца тканями дона Молино. Той самой, что почтенный дон заказывал у лучшего мебельщика Сигуаэнсы и всего герцогства Риарио, потому как у его жены донны Паблины после вторых родов спина болит на старой спать. Дон Молино хвастал за кувшином вина, сколько такая стоила, полгода можно на такие деньжища жить, если с умом тратить!
Сказала бы донна Роза, отчего у Паблины Молино спина болит, меньше на четвереньках ползать надо, да женщина она кроткая и богобоязненная, ей сам Создатель не велит о таком и говорить, и думать, не то что этой шлюхе.

С приближением пока ещё плохо различимых, но вполне ясно недовольных криков, душа донны Розы продолжала расцветать, потому как, вторя отголоскам, затопали ноги и загомонили люди, повысовывавшие свои носы тоже в ожидании развлечения.

- Бертина! – зычно гаркнула она, откладывая деревянную ложку с длинной ручкой в сторону от тихо, не в пример хозяйке, булькающей кастрюли. – Сыра столько в суп не клади, а то разоришь меня, а я из твоего недельного жалованья вычту! И миски натри, да готовься разливать! А я пойду гляну, что там за шум...

Уперев руки в бока, донна Роза, колыхая обширными бёдрами, как галеон королевского флота, почти успела дойти до распахнутой в честь погоды входной двери, чтобы причаститься к слухам в числе первых, как они её настигли сами.

- Ох ты ж! – охнула она, отпихнув от себя подальше влетевшего в неё мужика, и снова упирая кулаки в мощную корму.
- А-а-а-а..! – затянула она, когда сощуренные глаза состыковали увиденное настоящее и промелькнувшее болезненно, как чирей на заднице, прошлое, и с каждым новым моментом воспоминания её голос становился громче, напоминая трубу-карнай.
- Явился! – восторжествовала она, громогласно оповещая о своём счастье. – И снова без гроша! Так это по твою душу? – живо сложила жизненный опыт к носу она. – И на кой ляд мне тебя спасать? Чтобы ты мне должен остался, как земля герцогу, по праву рождения? Ну, говори, какой мне с тебя толк? – толкнула лютниста грудью Роза. – Аа-а-ай, потом разберемся! Они мне сейчас весь трактир разнесут, если тебя тут застанут, одни проблемы на мою голову! – зашипела она змеёй, сильными руками за плечи разворачивая и придавая музыканту ускорения на кухню.
- Давай, лезь под мешки с репой! И вы чтоб не звука! – замахнулась полотенцем на хихикающих работниц она, резко развернувшись после и топая обратно в зал, словно командор.

Крики и ругань подобрались совсем близко, пока не влетели через дверь, заботливо подпертую камнем, чтобы разносить по улице запахи мяса и хлеба.

- Где? Где он?! – красный, потный и не привыкший к бегу детина с одышкой упёр руки в бока, остальные оглядывались по сторонам.
- Кто? Суп? На печи, где ему ещё быть, рановато вы на обед, – недовольно пожала плечами донна, невозмутимо возвращая на законное место, то есть на плечо, полотенце.
- Вор! Бруччо, сын мельника, сказал, что видел, как тот сюда бежал!
- Ах во-о-о-ор... – протянула с пониманием донна Роза, ковыряясь ногтем меж зубов и смачно цыкая. – И у кого что украл?
- Дон Молино обнёсли! Забрался, пока хозяйка дома одна была, да тут сам дон подоспел и спугнул! Он в окно и сиганул, ну а мы за ним, – Петруччо оглядывался по сторонам, набычась.
- Ах, дона Моли-и-ино... – с пониманием потянула донна Роза, хмыкая. – Хороший дом, богатый. Донна Паблина крик подняла?
- Орала страсть! Вся улица слышала!

Уж не слышала бы, ага, донна Роза покивала сама себе, подбоченясь в свою очередь.
- Ну а у меня что ищешь? – шагнула она тяжело вперед, снова цыкнув зубом. – Вора? – ещё шаг тяжёлой поступи. – То есть ты, мерзавец, которого я ссыкуном видала в мокрой рубашке, – ещё шаг, – хочешь меня опорочить? Хочешь сказать, что я, приличная донна, мужика тут под юбкой укрываю? – она подошла вплотную, подпирая подбородок грудью и снизу вверх сверля Петруччо чёрными глазами из-под волос с проседью.
- Давай! – взревела она. – Оскорби несчастную одинокую женщину, которую некому защитить! Пусть все знают, что донну Розу может любой обидеть, кому вздумается! Давай! – разливалась трубой судного дня она. – Но только не забудь рассказать об этом святому отцу на воскресной мессе, чтобы он посмотрел в твои бесстыжие глаза! Давай, опозорь меня!
- Донна Роза, да я... Да ну... – Петруччо вместе с остальными попятился назад, неловко оступаясь.
- А пока вы тут честную женщину позорите, вор ваш уже давно через стену городскую сиганул! И что вы хозяину скажете? Что впятером его проворонили, олухи? – донна Роза пошла вперед, грудью, словно тараном, расчищая путь.
Помявшись и плюнув, слуги Молино сплюнули, развернувшись, пооглядывались, и припустили для вида дальше.

- Бертина! – зычно крикнула Роза. – Прибери тут, натоптали.
А сама отправилась на кухню, ловко для своих и возраста, и тучной фигуры наклоняясь к мешкам в углу и за ухо вытаскивая лютниста на свет божий.
- Брысь отсюда все! – зыркнула она. - Паблина Молино, значит, да? – тихо пропела она, когда кухня с грустным вдохом опустела.

Вызвездило изрядно, а по правую руку поднималась над горизонтом голубоватая полоса свежего рассвета, когда в веселье, глухое за стенами траттории, вплелся новой нотой стук копыт, такой же глухой в жирной пыли деревенской дороги.

Всадник ехал неторопливо, монотонно покачиваясь в седле, а к седлу этому по правую руку было приторочено уродливое нечто, волочившееся за лошадью. Нечто щелкало по дороге омерзительными щупами в плотном игольчатом панцире, отчего казалось, что ритму копыт подыгрывает трещотка.

Запах уродины или звук ее привлекали собак, и следом за всадником из-под всяких ворот тянулся горестный шлейф псиного воя и хрипатой брехни. Наконец, под истошный собачий лай, всадник остановился у гомонящего и звенящего лютней трактира, спешился с удивительной пружинной легкость, отвязал от седла чудовище и, нисколько не сомневаясь, поднялся с ним на крыльцо, а после, отпахнув дверь, прошел внутрь траттории, волоча тварь по дощатому настилу.
При свете ламп существо это размером примерно в человеческий рост оказалось отвратительной помесью рака и сома, отрастившего костяные щупальца там, где сому следовало бы иметь жабры. Отплетенное веревкой, оно дышало, широко, разевая сомий рот под костяным раковым носом и смотрело на резвящийся народ с долей обреченности.

Всадник, наконец, прогнал с лица капюшон и осмотрелся, остановившись на середине зала. В лице его – ее – невозмутимость осталась полной, даже равнодушной, точно чудищу здесь и место или – что более вероятно – женщине этой не было никакого дела до того, что творилось в почтенном заведении донны Розы.

Наконец, эльфийка нашла взглядом захмелевшего мельника и двинулась через зал со своей добычей. Визг девиц, обнаруживших уродину у себя под ногами, скрип столов и лавок по полу, вопли и проклятья мужчин, крики донны Розы, треск битой посулы – ничего из этого не могло отвлечь гостью от разговора.

- Еще десять золотых с тебя, дон Альваро.

Лицо ее, исчерченное темными рунами, при всей миловидности любому показалось бы жутким уже потому что темнота под ресницами заливала белки от края до края.

Продажные женщины, обсевшие мощные колени дородного мельника с визгом бросились в стороны и прочь вместе со знакомцами, которых тот было весело угощал за игрой в кости. Эльфийка глянула на горку серебра на столе, сгребла ее ладонью, сунула в поясной кошель и вернулась взглядом к мельнику.

- Теперь пять. К утру я хочу быть у западных ворот Альтамиры, потому ждать мне некогда. Изыщи пять золотых в своем кошеле, раз не удосужился дождаться меня на мельнице, или займи у здешней хозяйки. Может быть, у кого-то из гостей найдется золото до отдачи?

Она оглянулась на потрясенных людей, стремящихся к выходу, а потом вернулась взглядом к мельнику.
- Иначе я выпущу воднеца, и он покрутит твое колесо прямо здесь.
Дернула веревку и пинком проводила чудище по полу к ногам мельника.

- Так вы их называете? –между собольих бровей эльфийки скользнула сосредоточенная складка, точно ей и впрямь важно вспомнить, как зовутся такие сиды в людном мире.

- Или отправь поваренка на мельницу за моими деньгами, - обернулась к хозяйке, а после села за мельничий стол. Под дородным мельником, мокрым от пота, медленно собиралась и другая темная лужа.

- Угости меня, дон Альваро, а я подожду. Не угодно ли сыграть в кости?
Она обвела взглядом стремительно пустеющую тратторию и остановилась на бродячем песняре.