Я не специально. Ну, вы же понимаете. Просто проходил мимо. Случайно. Под коридором, под сводами, где звук так хорошо тянет, где каждое слово откатывается от стены, как ядро катится по мраморному полу. Вот уж правда — не надо подслушивать, если не хочешь услышать лишнего. Но меня, как известно, лишнее только бодрит.

— Л`ианор, — сказал отец тем своим голосом, от которого даже деревья в саду листья сворачивают. — Скажи мне, сын… зачем эльфу голова?

И я в этот момент почти поперхнулся, честное слово. Поднял глаза к потолку, мысленно взмолился всем живым и мёртвым: "Ох, братец… только не начинай отвечать. Ради всего святого, не отвечай."

Отец, разумеется, не дал ему и рта раскрыть. Лёгкий, почти ленивый жест рукой — тише, дитя. И слушай, как тебя будут медленно потрошить.

— Нет, тише, — вкрадчиво, по-доброму. — Это был риторический вопрос.

Я прислонился к стене, скрестил руки на груди. Ну а что? Раз уж начал слушать — так слушай до конца. Это же практически воспитательный театр одного актёра.

— Голова, Л`ианор, — продолжал отец, крутя в руках кубок, — она, знаешь ли, не для украшения. Хотя, надо признать, в твоём случае это хоть какое-то оправдание.

Я прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Вот это подача, вот это мой папочка.

— Голова, — медленно, вкрадчиво, будто объяснял идиоту, как держать ложку, — дана, чтобы думать. Чтобы видеть дальше, чем дотянется меч. Чтобы понимать, кого рубить, а кого — оставить в живых. Хотя, боюсь, ты продолжаешь путаться.

В этот момент я, признаться, испытал некоторое уважение к Л`ианору. Он не убежал. Не заревел. Стоял, как вкопанный. Хотя я бы на его месте уже давно начал есть стены, просто чтобы хоть чем-то занять руки.

Отец отставил кубок, разглядел сына так, будто выбирал жеребца на ярмарке. "Ммм, крепкий, да. Но туповат. Может, на мясо пойдёт?"

— Ты, Л`ианор, — медленно потянул он, — хороший воин. Наставники в один голос тебя хвалили. Руки, мол, золотые. А вот уши, к несчастью, деревянные. Ты слышишь, но не слушаешь.

Я прижался к каменной колонне, словно боялся, что сейчас от сладости этого зрелища растворюсь в воздухе. Я это уже слышал не раз, правда не в такой изысканной форме. Со мной, конечно, отец предпочитал обходиться острее, утончённее. Но с Л`ианором… эх, с Л`ианором он позволял себе отдыхать.

— Если бы я хотел себе башню, Л`ианор, — продолжал он, глядя брату в лицо так близко, что мне стало неловко за обоих, — я бы выбрал тебя. Камень надёжный, прочный. Глухой, правда. Без окон. Без дверей. Всё, что есть внутри, там и остаётся. Без надежды выбраться наружу.

О, боги. Я почувствовал, как уголок губ предательски дёрнулся. Ну нельзя же так хорошо жечь, отец, ты даёшь мне слишком много поводов для гордости.

— Если хорошенько приложить тебя книгой по голове, — задумчиво добавил он, — может, хоть что-нибудь в этой голове и задержится. Хотя надежды, признаюсь, мало.

Я прислонился лбом к холодному камню, глядя в потолок, тихо и уважительно выдохнул:

— Вот за что я тебя люблю, отец.

Он, между прочим, даже голос не повысил. Ни одного резкого движения. Только это его вечное, выморозившее полмира спокойствие, от которого, кажется, сами ветви дрожат.

— Можешь идти, Л`ианор, — наконец сказал он. — Постарайся не забыть хотя бы, в какую сторону дверь.

Я остался стоять в тени. Дал брату выйти. Потом, когда шаги стихли, медленно выпрямился и, чуть качнув головой, пробормотал в никуда:

— Ну что, старший брат… снова не задалась у тебя эта интеллектуальная дуэль. Но ты держался, я это ценю.

И только после этого позволил себе тихо, по-настоящему, беззлобно усмехнуться.

Отец — ты всё-таки восхитительная скотина. Я стоял в тени, как примерный маленький шпион. Ну, вы поняли. Подслушиваю, наслаждаюсь, почти не дышу. Такая сцена, грех не посмаковать. Старший брат под раздачей, отец в ударе. Лучший вечер за последнее время.

А`суа, как всегда, не повышал голос. Не нужно ему этого. Каждое слово точёное, холодное, как нож в тишине. Медленно, ласково, с расстановкой, как целитель, который заранее знает: пациенту это не поможет, но процесс сам по себе изыскан. Я уже почти собирался удалиться — оставить актёров на сцене и пойти отмечать это великолепие где-нибудь в одиночестве, когда отец вдруг медленно повернул голову в мою сторону.

— Наслаждаешься? — спросил он лениво. Не глядя, почти зевая. — Ты можешь выйти из тени, И`ньяру. В спектакле для одного зрителя нет смысла, если зритель так старательно прячется.

Я застыл на полшага. Слегка приподнял бровь. Ну что ж. Поймали.

— Отец, — кивнул я, степенно, не спеша. Сыграл из себя случайного прохожего, как умеют только те, кого приучили не краснеть даже в самых неудобных позах.

А`суа медленно опустил кубок на стол, развернулся ко мне полностью. И вот тут я почувствовал, как воздух вокруг стал тоньше, холоднее, плотнее.

— Раз уж тебе, дитя моё, так по вкусу моя премудрость, позволю и тебе взять свою порцию, — сказал он так нежно, что я даже невольно напрягся, ожидая удара.

— Да, — продолжил король, глядя мне прямо в глаза, — ум тебе, надо признать, достался с избытком. Прямо видно: жрёшь, не подавишься. Львиная доля, как говорится.

Он сделал шаг ближе. Плавно. Без угрозы. Просто присутствие.

— А вот с силой… — король чуть склонил голову набок, и в глазах мелькнула та самая полуулыбка, от которой во дворце иногда собаки начинали выть. — Тут, боюсь, случилась… осечка. Генетическая. Ну, ты понял.

Я прикусил щёку изнутри, чтобы не усмехнуться. Но в груди что-то нехорошо кольнуло.

— Ты, И`ньяру, слишком ловок умом, чтобы не понимать одной простой вещи, — продолжал отец. — Хитрость без мускула — это просто хорошо подвешенный язык, болтающийся на ветру. А язык без опоры легко откусывают первым.

Он чуть наклонился вперёд, опершись о спинку кресла. Медленно, чуть поигрывая голосом, как если бы шептал сладости в ухо возлюбленной.

— Ты великолепен, сын мой. Прямо диво дивное. Только стоит подуть посильнее — и смоет тебя, как тонкий ледок с лужи. Скользкий, красивый… но не держит веса.

Я молчал. Потому что когда А`суа говорит таким тоном, любое слово — это либо самоубийство, либо просьба добить сразу.

Он выпрямился, снова взял кубок. Отпил, вытер губы тыльной стороной руки.

— Так что слушай внимательно, И`ньяру. В следующий раз, когда решишь подслушивать, возьми с собой не только уши, но и спину покрепче. Потому что язык у тебя острый, а вот ломается легко всё то, на чём он держится.

И снова та самая полуулыбка.

— Можешь идти. Но оставь мысли о своей гениальности у двери. Слишком громоздки для такой хрупкой шеи.

Я чуть кивнул, медленно развернулся, не торопясь уходить. Но на полпути остановился, не оборачиваясь, и тихо, почти вежливо бросил через плечо:

— Благодарю за урок, отец. Как всегда… безукоризненно.

И пошёл. Потому что иногда выжить — это тоже форма дипломатии.

* * *

Я шагал прочь, ровно, не спеша. Спина прямая, шаг чёткий. Если уж тебе отгрызли полчерепа, держи хотя бы осанку, как завещал отец. И только на полшага, уже почти у выхода, я обернулся. Ну, краем глаза. Просто проверить.

А`суа стоял на том же месте. В руке всё тот же кубок, в лице всё то же безмятежное презрение, выведенное в форму искусства. Но когда я чуть повернул голову, он медленно поднял взгляд и встретился со мной глазами.

И вот в этот момент — дрогнул. Самую малость. Чуть заметная складка в уголке рта, такая, что любой другой бы и не разглядел. Не улыбка, нет. Удовольствие. Спокойное, ядовитое, старое как мир.

"Мой мальчик. Правильно держишься, тварь такая."

И этого было достаточно. Я почти слышал, как он в мыслях добавляет: "Выживешь. Плевать, сколько раз упадёшь — встанешь, потому что я тебя так сделал."

И я кивнул. Почти незаметно. Признал. Подтвердил.

Потому что это наша с ним старая игра. Он говорит: "Слишком умный и слишком хрупкий." А я отвечаю: "Ну да. Но твой."

И в этот раз, уходя, я не спорил.

Подпись автора

Молитесь, чтобы я был зол. Во гневе я ещё держу себя в руках.