Полнокровная весна в западные земли Айзена приходила с запозданием, и зимние шапки снега еще долго можно было видеть на пиках гор у горизонта, даже когда поля покрывал разноцветный ковер медовых трав, на пашнях вытягивались стебли ржи и овса, а отцветающие сады проталкивали первые завязи будущих плодов. Природа катила свое колесо, и после посевных у крестьянства появлялось время молиться об урожаях в церквях, а затем устраивать полуязыческие празднества с шествиями, масками «деревянного человека», выбором жертвенной невесты, кострами и первыми ярмарками. Знать развлекалась в эту пору иначе.
   Вот, например, герцог фон Росенваль к началу лета непременно возвращался в свой замок Вальдег из Фрайбурга, где проводил большую часть времени при дворе кайзера. Родные земли требовали внимания и личного присутствия хотя бы пару раз в год, чтобы подписать новые договоры, выслушать лично вассалов и провести герцогский суд. Попутно, конечно, устроить своим баронам несколько охот и пиров, одарить подарками, ведь покровительство им было обратной стороной оммажа.
   В эти дни старый замок на холме оживал. Над башнями его были подняты герцогские знамена с серебряным барсуком в черном поле, лестницы и галереи украшены лентами и цветами из лоскутов ткани. Нищие ставили шалаши вдоль главного тракта, надеясь поиметь милости с вереницы гостей; дети глазели на разноцветных всадников с крыш, но войти внутрь Вальдега за все его рвы и ворота, кроме господ и их слуг, было позволено только странствующим музыкантам и акробатам, которые ради этого выползали на подсохшие дороги каждый год точно ужи. Стекалось их в окрестности много, и чопорный кастелян лично глядел их, как курят на рынке, оценивая ремесло и репертуар. Совсем проходимцев выдворяли безжалостно, палками, но те, кто впечатляли его придирчивую душу, получали крышу на несколько дней и возможность припасть к герцогской кухне, помимо звонкого вознаграждения. Правила пребывания на дворе были простыми: не сновать по замку дальше пиршественной залы, не мешать слугам, не воровать и не чинить иного вреда. Для острастки возле ворот еще с дедовских времен оставалась висеть оржавевшая металлическая клетка, так же украшенная цветами и лентами кем-то вдохновленным. Время от времени на нее садились вороны и задорно трепали яркие полосы ткани, как если бы те были плотью.
   Сам герцог в это время оставался в верхних комнатах, борясь с головной болью и разъяснениями сенешаля: почему на конюшне течет крыша, куда делось три бочки романского, почему занемог коваль, где еще два серебряных кувшина, сколько не довезли хлеба, почему поросенок бегает в оружейной, отчего в большом гобелене дыра, как крыса попала в пирог и почему капеллан провалился в нужник. Большой пир был назначен на завтра, когда прибудут последние задержавшиеся гости, но глаз у Магнуса уже начинал подергиваться. В какой-то момент он просто осадил управляющего и, откинув бумаги, объявил перерыв. Желая немного больше воздуха и пространства, он покинул рабочую комнату и через унылые коридоры вышел на галерею, нависавшую над замковым двором. Большая белая собака вперевалку сонно волоклась за ним, клацая когтями, и, как только хозяин остановился, тут же повалилась у его ног, вывернувшись пузом с отвисшими розовыми сосцами – свидетельством ее множественного материнства. Герцог же глубоко вздохнул и оперся на перила.
  А над двором опускался бледный вечер. Солнце еще не село, но небо над горами розовато зеленело, и первые звезды высыпали из него. Внутри каменных стен сновали слуги, все еще силясь что-то доделать в последний час света, и амбарный покрикивал на них за нерасторопность.