Каменные плиты у собора Святого Креста еще устилали тела тех, кого не дали сжечь вооружившиеся и обезумевшие от горя кровники, сами дежурившие у этих стен или присылавшие сменных слуг. Толпа с факелами приливала сюда как волны грязного стока в половодье, захлебывалась дракой и отступала в узкие проулки между зданиями. Обитатели этих домов и хозяева лавок лишь захлопывали ставни и двери, опасливо уводя детей в погреба, и оставались выглядывать в щели, точно крысы.

Нынче ранний зимний вечер спустился на Альтамиру тише обычного. Оплакивая своих погибших, она сделалась в эти дни прекрасна удивительной скорбной красотой, которую иной раз обнаруживаешь в молодых вдовах, потерявших вместе с любимыми и часть земного своего, плотского «Я», и парящих у статуи пресвятой девы, истончённых скорбью так, что мрамор Богородицы видно на просвет в их вуалях и межреберье.

Фрида тропилась к лавке аптекаря. Травы в северном квартале кончались быстро. Благо, денег на своих сородичей харр Эстерази не жалел.

Карета, добрая и ладная, со львами Сандавалов, малыми, какими украшались экипажи, используемые в замковом хозяйстве, выкатилась в проулок позади магессы и заставила ее посторониться, уступая дорогу, чтобы спасти черный подол шерстяного плаща от уличной грязи, не успевающей здесь застывать в лед.

За стеклом пассажиров было не видно, да Фрида и не смотрела. Но на заднике сидела пара крепких лакеев, надо понимать, для охраны. Кучер, седой, грузный и славный, правил ровно и не торопливо. Сумерки тянулись в проулок серой кисеей, принося предночную прохладу.

Дальний гул не сразу оформился к узнаваемый рев голосов. Фрида задержала дыхание, прислушиваясь, с которой стороны тянет разгоряченным Альтамирским гневом. Последовательность и неугомонность этих выступлений неуклонно наводила ее на мысль, что в городе есть подстрекатели, не скупившиеся на монету. Рабочий народ давно устал бы и осел в свои лавки, а эти все не унимались, хотя с Маурицио пошел четвертый день.

Камень прилетел с глухим узнаваемым звуком точно в висок кучеру снизу вверх под полу шляпы. Кони, застрявшие в тесноте между домами, перепуганные ревом и почуявшие слабину в упряжи, забрякали, поднимаясь на дыбы угрожающе раскачивая легкую карету. Фрида отскочила, не зная уже чего она опасается больше толпы или перепуганных животных, и нырнула на чужое крыльцо, вжимаясь лопатками дверь в надежде, что каменная дверная нише защит ее от новых камней.

Лакеи, запоздало сообразившие, в чем дело, попрыгали с козел и ринулись – нет, не к карете – а прочь в темную утробу улицы, спасая собственные жизни. Позже, они скажут, что их смело толпой что они были ранены и героически сопротивлялись… что всегда говорят в этих случаях ушлые служивые люди?

Кони рванулись было сквозь гудящую толпу, уронив в нее отяжелевшее тело старика-кучера, и Фрида придержала обоих, мысленно забирая их мышцы в камень, чтобы уберечь и пассажиров, и потерявших разум альтамирцев от тяжелых лошадиных копыт. Одичалые в религиозном рвении фанатики обтекли карету, продвигаясь к площади. Навстречу им вылились из ближайших к собору закоулков поборники истинной веры – с факелами те и другие. Лишь группка искателей наживы увязавшаяся за истинно верующими, окружила экипаж и теперь дергала дверь, и суетилась у лошадей. Уводить экипаж и приметных коней с тавром королевской конюшни – дело гиблое. Из города их не выведешь, в городе не продашь. На мясо? Фрида наблюдала, как мародёр расседлывает успокоенных ею лошадей, выпуская из их каретной упряжи, и не могла решить, пора ли вернуть им способность к движению, когда ее отвлек звон стекла.

Убедившись в крепости замка, тот которого другие окликали Ченцо вышиб стекло в каретной дверце, обмотав кулак плащом, и теперь шарил ладонью в темноте, норовя открыть затвор изнутри.

- А! Смотри-ка! – нашарив в непроглядной утробе кареты чью-то тонкое запястье, он дернул девчонку к себе с такой силой, что ей оставалось лишь вывалиться оттуда на руки разбойникам. – Посмотри!

- Хороша!

Лицо раскололись ухмылками, ощерились. Фриду воспитывали вдали от улиц, но благородные харры в дыму пьяного угара в салоне Черной виллы улыбались точно так же. Фрида знала, что будет дальше. Ни голубая кровь, ни манеры, ни тонкие искусства, ни энциклопедические знания не меняют мужчин. Внутри каждого живет хищник и, входя в мужской мир, нужно всякий раз быть готовой зайти в клетку к зверю и выйти из нее невредимой.

- Хороша! Чья ты будешь?

- Да чего ты болтаешь?! – мужичок в длиннополой шляпе подвинул его плечом. - Пощупать дай!

Втиснув девицу в подножку кареты всем своим весом, он запустил было широкую мозолистую ладонь под нижние юбки… И замер, точно у него прихватило спину. На лице нарисовалось потрясенное выражение глубочайшего страдания и полной растерянности.

- Пошли, - магесса отделилась от тени в дверной нише и ринулась через улицу, в мужском платье, быстроногая и больше похожая на мальчишку, когда волосы ее прятал серый берет. Только выбившаяся из-под него лунная прядка позволяла догадаться.

Люди замерли, изумленные, в тех же позах в которых стояли, на лицах их еще маячило похотливое, жадное выражение, и этот паралич стоил Фриде усилий.

- Пошли. Скорее, - она пресекла улицу и потянула девчонку за руку, выпутывая ее из окаменевших фигур, точно из сада, полного живыми статуями.

- Забирайся. Ты из дворца? Где твой дом?

Она только теперь поняла, как удачно не отпустила лошадей, но прихватить с собой обеих было не под силу. Тем более, что драка в дальнем конце проулка в любой миг рисковали отхлынуть назад, принимая поражение.

- Умеешь ездить в седле?

Для благородной дамы умение это было свыше необходимых. Да и толки бывали о невинности порушенной слишком быстрой скачкой, а потому молодых дев верхом родители пускали неохотно.

Окажись Фрида на месте этой девочки, она бы задумалась, куда ее повезут, потому что, избежав одной беды, несложно угодить в другую, ища спасения в ненадежных людях. Ее путешествие через Айзен и Кастилию даже со спутниками, даже с караванами торговцев, нанимавших охрану, не было легким, а уж историй о разбойниках и шальных людях она наслушалась и вовсе предостаточно, чтобы обрести ту чрезвычайную осторожность, которая отличает уличную кошку от амбарной. Кто-то воровал девиц для борделей, кто-то для личной коллекции своего сеньора. Опозоренные они не рисковали возвращаться домой, оставаясь наложницами в замках. Кто-то воровал детей, чтобы вырастить в тесных бочках, пока их тела не приобретут ту противоестественную. безобразную форму, которая развлечет чернь на ярмарках и скучающую знать, а после продавали несчастных в бродячие цирки.

- Славно.

Удерживать пятерых мужчин магессе было сложно. Все ее внимание сосредоточилось на этих замерших фигурах, оцепеневших, пойманных спазмом в мышцах, внезапно потерявших всякую подвижность. Однако глазами они вращали, провожая женщин бешенными от боли и ярости взглядами. Из легких вырывалось хрипатое рычание, скулеж и какие-то еще звуки, настолько противоестественные, что сейчас эти живые мало отличались от ходячих мертвых. Она знала, как люди рвутся внутри сковавшей их магии – до боли и судорог, до ужасающей паники. И стоит их упустить, месть станет жестокой и беспощадной. Если эти окажутся не из пугливых. Поэтому взгляд ее мог показаться девушке отсутствующим, нездешним. Фрида и впрямь была скорее внутри чужих тел, чем в темном проулке, но на лошадь вскочила легко. 10 лет военной академии не проходят даром. Тело помнило каждое движение. Удержавшись за луку седла, она освободила стремя, чтобы незнакомка могла поставить ногу, и удержав ее повыше локтя, рывком помогла устроится у себя за спиной.

- Держись крепче.

Стоило шпорам коснуться конского брюха, как ожили люди у них за спиной. Фрида выдохнула, возвращаясь в реальность, но конь уже пустился рысью с ночную мглу, раскидывая по стенам домов звонкое это хороших подков.

- Баронесса фон Шультен, - коротко и рассеянно отозвалась, решая на перекрестке, куда безопаснее свернуть. Все мысли Фриды были сейчас заняты этим. - До дворца далеко, а моя сила не так велика, как тебе могло показаться, и вовсе не предназначена для уличных стычек. Я целитель. Случись нам наткнуться на вооруженную толпу…
Она обернулась, чтобы заглянуть в лицо незнакомки.

- Зато в казармы городской стражи в трех кварталах – у северных ворот. Пусть они проводят тебя, как полагается? Меня зовут Фредерика.

Последнее замечание было как будто случайным, точно баронесса забыла вопрос, а потом, вспомнив, спохватилась. А после снова прижала бока коня коленями, направляя его к воротам.