[indent] – Перестань вертеться, дай мне нормально завязать эту ленту!
[indent] Они снова готовились кого-то обманывать. Астория отчего-то не стала сосредотачиваться на мысли о том, кого именно, почему и чего они хотели добиться, но ей хватало одного факта. Лента продолжала выскальзывать из рук, потому что тот, на кого она пыталась её повязать, постоянно крутился, что-то говорил и оглядывался в поисках своего колпака, который она заблаговременно спрятала в сундук.
[indent] – Отдам я тебе твой колпак, постой хоть пару мгновений!
[indent] Он повернулся слишком резко, в тот момент, когда она приподнялась на носочки, чтобы сделать узел. Они столкнулись носами, он непроизвольно придержал её за талию, а она совсем немного отстранилась. Его глаза были близко-близко. В комнате было достаточно прохладно, но ей казалось, будто его пальцы оставляют ожоги на её коже сквозь плотный слой ткани. Они оба молчали и не двигались. Астория первой, аккуратно, медленно, подняла руку и провела кончиками пальцев по его скуле. Скользнула к уху, обвела раковину, замерла под мочкой. Она никуда не спешила. Ей хотелось прочувствовать это, запомнить, потому что не было уверенности, что это случится вновь. Их глаза снова встретились, и вот теперь было самое время. От него пахло какой-то сдобой, и Астория могла бы ввернуть что-то про то, чтобы попробовать на вкус, но это было так пошло и так не шло к этому моменту, что она бы не решилась. Да и не хотелось произносить ни звука. Хотелось только, чтобы он склонился к ней, чтобы перестал бояться, чтобы только ничего не понял, потому что она не сможет ничего объяснить, ни себе, ни ему, и вдруг стало так больно по центру груди. И он прижал её ближе. И…

[indent] Астория с тяжелым, глубоким вдохом проснулась. В комнате было холодно – огонь в камине почти перестал гореть. Бисмарк перевела полу осознанный взгляд на окно, за которым стояла глубокая ночь. Она поднялась в свои комнаты сразу после ужина и почти тут же легла в кровать. Провалилась в сон. Магичка провела ладонями по лицу, откинула косу за спину, присела на кровати и обняла колени, уперевшись в них лбом. Он снился ей неделями. Его глаза, улыбка, какие-то обрывки встреч, тех, что не было, и тех, что могли бы быть. Тех, что не будет никогда. Всё это жутко её выматывало и совершенно не давало сосредоточиться. Она плохо спала, а так как спала всегда мало, то просыпалась раздраженной и абсолютно невыносимой. Её и саму злило собственное поведение. Пожалуй, именно поэтому она решила сбежать подальше. Дела были везде, они могли привести её куда угодно, вот как сейчас, в этот небольшой городок, где она ждала известий.
[indent] Бисмарк откинулась на подушки, позволив себе пролежать так ещё несколько минут, после чего стремительно встала с кровати, не обращая внимания на ледяной пол, и принялась одеваться. Ей нужно выйти. Прогуляться, прояснить мысли. В окне виднелся шпиль церкви. Она бывала там на обязательных мессах, но почти не посещала в другое время. Не то чтобы она не верила… Предпочитала думать, что с Создателем она может поговорить и без всяких посредников в уединении своего дома. Разговаривала она с ним нечасто. Он вообще был достаточно молчаливым малым, а Астория предпочитала выбирать тех, с которыми беседа не превращалась в нелепо выглядящее общение со стеной или потолком.
[indent] Она натянула сапоги, накинула плотный, с мехом плащ, накинула капюшон, вышла из комнаты и, закрыв дверь, сбежала по ступеням вниз, на улицу, в сторону единственного здания, из которого шел мерцающий отсвет свечей.
[indent] Астория не знала, почему пошла именно сюда. Может, потому что церквушка была на отшибе, и туда ещё нужно было дойти, может, потому что это была хоть какая-то цель, вместо того, чтобы бесцельно слоняться по пустынным улицам в мороз, а, может, она неосознанно стремилась к теплу и свету. Так или иначе, именно в церквушке она в итоге и оказалась.  [indent] К счастью, та была открыта. Видимо, именно для таких заблудших душ.
[indent] Она не ждала, что кого-то тут встретит. Надо же и святым отцам когда-то спать. Астория продвинулась ближе к передним рядам, но за первый так и не села, опустившись на скамью чуть подальше. Возля алтаря горело множество свечей, а откуда-то сбоку шло тепло. Бисмарк подняла голову к огромному распятию. Поморщилась. Опустила снова.
[indent] “Что я здесь делаю?”
[indent] Негромкая поступь стала ей ответом. Астория повернула голову в сторону, откуда раздался звук, и проследила взглядом за фигурой в темных одеждах священника. Поджала губы, уже почти решила встать и уйти, но сделала в итоге совсем другое – скинула капюшон с головы и обратилась к человеку неподалеку:
[indent] – Как Вы думаете, Он нас слышит?

Отредактировано Astoria Bismarck (2025-10-17 19:43:46)

[indent] Священник оказался юным и слегка неуверенным. Ей почему-то подумалось, что он сейчас потеряется, смешается и, пробубнив что-нибудь невнятное, сбежит, однако этот не спешил оправдывать её ожиданий. Скорее даже наоборот. Он ответил ей спокойным, негромким голосом и, к её сожалению, тут же переключился на всю эту духовную чушь, от которой у неё само по себе кривилось лицо. На службах Астория обычно держалась, но тут не видела смысла. Что он ей скажет? Примется причитать, что она неуважительна к Богу и он доложит о ней, куда следует? Пусть попробует. Бисмарк, на свою беду, боялась недостаточного количества вещей, и уж молодой духовник явно к этим вещам не относился.
[indent] Впрочем, вопрос, который он задал следом, порадовал её больше, и лицу она придала выражение скорее нейтральное, нежели недовольное. Хочет ли она что-то сказать Господу? О, безусловно. Что силы её закончились лет, эдак, пять назад, а он всё подкидывает и подкидывает ей испытания. Что она не такая сильная, как ему кажется, и пора бы организовать какой-нибудь светлый лучик в этой непроглядной тьме. Что дела сердечные абсолютно не вписываются в её расписание и пусть он, пожалуйста, заберет их обратно, потому что болело так, будто её вскрывали изнутри.
[indent] – Я бы хотела просить Его оставить меня в покое, – всё же не сдержалась Астория и кривовато улыбнулась. – Но, очевидно, подобных опций Он не предоставляет, – Бисмарк обратила свой взгляд к тому же распятию, на которое так внимательно смотрел священник. – Почему вы не спите?
[indent] Как будто этот вопрос был значительно важнее, чем всё то, что она крутила в своей голове. Ей хотелось заставить ненужные мысли разбежаться по темным, пыльным углам и убедить их не возвращаться, одной силой воли заставить себя не чувствовать и не думать о лишнем, не представлять миллионы сценариев того, как несчастна она будет, не задумываться о том, как удачно она избегала этого всю свою жизнь, а теперь была приперта к стенке и ничего, решительно ничего не могла с этим поделать. Это было ужасно. И Астории казалось, что она многое бы отдала, чтобы вернуть контроль.

[indent] На ответ священника Астория приподняла бровь, но комментировать не стала. Дополнение про бессонницу её немного развеселило – это означало, что он отличается от тех духовников, что беседовали с другими лишь высокопарными фразами из святых книг или их месс, и не собирались опускаться на ступеньку пониже к смертным, что были чуть дальше от Создателя, чем они сами. Подобные личности Бисмарк жутко раздражали. Вероятно, именно поэтому исповедовалась она недостаточно часто. В столице и в её родном графстве с представителями церкви ей не очень повезло, и ей пока что удавалось изливать душу крайне редко, ссылаясь на свои многочисленные путешествия и посещения иных домов Господа. Если бы они знали… Может быть, у Астории бы уже состоялся разговоров с чрезвычайно любопытным инквизитором, мол, что же такого жуткого она там скрывает, раз даже с духовником поделиться не может.
[indent] Бисмарк сильно сомневалась, что на её душе лежало грехов больше, чем у любого правителя земель, но разговоры с Богом ей давались плохо. А мысль, что она никогда не остается одна и за ней всегда смотрят, была так и вовсе леденящей.
[indent] Священник снова обратился к ней, и Астория, после секундной заминки, кивнула и даже немного подвинулась, будто он собирался садиться в непосредственной близости. Было бы глупо сейчас ругаться с ним на тему того, что он влез в её личный разговор с Создателем, раз уж она первая начала говорить вслух и вовсе не с Богом. Может быть, ей в самом деле не помешала бы сегодня компания, чтобы не сойти с ума от роящихся в каждом уголке её сознания мыслей. Мысль эти были столь надоедливы и настойчивы, что в какой-то момент Астория хотела уже нырнуть в дорожную сумку за сильным снотворным, который ей предоставил целитель мажеского корпуса, но решила, что не стоит прибегать к совсем уж крайним мерам. Пока что.
[indent] – Боюсь, у этих людей либо слишком много свободного времени, либо им непременно нужен зритель, – поморщилась Астория. – Или оценщик. Или помощь с небес, потому что они либо слишком ленивы, чтобы эту помощь найти самостоятельно или обеспечить её себе вовсе без участия иных лиц, либо поможет только чудо. А уповать на чудо, – Бисмарк чуть качнула головой в сторону, – скорее последний рубеж.
[indent] Астория немного повернула корпус в сторону молодого мужчины и быстро пробежалась по нему взглядом – профессиональная привычка оценивать собеседника сразу по нескольким параметрам. Лезть ему в голову, чтобы понять, не выдает ли он себя за священника, им не являясь, и не желает ли накопать на неё какой грязи, у неё не было ни сил, ни желания. Это было опасно, не в её положении было пренебрегать изучением человека напротив, прежде чем, пусть и в размытой форме, выдавать личные переживания, но Астория, смешно сказать, решила положиться на веру. Если не обманет, может, она даже станет почаще ходить на исповеди.
[indent] – В моей истории нет ничего особенного, – пожала плечами магичка. – Всего лишь одна из многих. Я ко всему привыкла и со всем смирилась. Практически. По крайней мере я предпочитаю так думать, – усмехнулась она, смахнув с колена невидимую пылинку. – И в мои планы совершенно не входила, – Астория сморщила нос, вздохнула. Зачем ему всё это знать? Глупые мысли глупых людей, одни и те же, век за веком, а она сидит тут и жалуется на свою якобы незавидную судьбу человеку, который даже имени её не знает. – Как вас зовут?

[indent] Астория чувствовала себя так, будто по какой-то случайности оказалась в чужом доме, разбудила его обитателей и теперь собиралась изливать перед ними душу безо всякой на то причины. Ей хотелось поерзать, встать, перебирать в руках платье, пройтись от одного конца небольшой церквушки к другому, посидеть на какой-нибудь другой лавке, изучить алтарь, да что угодно, лишь бы не сидеть сейчас в темноте, отвечая на мягкие вопросы священника. Она сама сюда пришла. Никто её не гнал, никто не настаивал. Она готова была себе признаться в том, что она в самом деле искала компанию, так в чем было дело? Почему она хотела поговорить, но ещё больше – хотела сбежать? Не боялась же она, что о ней подумает человек, которого она, скорее всего, видит в первый и последний раз в жизни?
[indent] Бисмарк всегда было тяжело открывать свою душу. Хотя бы потому, что даже себе она во многом не решалась признаться, предпочитая закидывать все лишние вопросы ворохом дел, начиная от задач мажеского корпуса и заканчивая своей шпионской деятельностью. Так не нужно было встречаться с самой собой. С той, которая при ближайшем рассмотрении, могла ей совершенно не понравиться. Оказаться недостойной ни счастья, ни любви, ни чего-либо хорошего и важного в этой жизни. Не за этим ли она пришла? Чтобы кто-то сказал ей, что ещё есть спасение и для неё, что она ещё может что-то изменить.
[indent] Астория подняла взгляд на брата Томаса, всмотрелась. Тут же выскочило на первый план – да что он может знать о жизни? Юный затворник, чье существование крутилось возле Бога, и им же объяснялось происходящее в мире и в жизнях чужих и его собственной. Бисмарк не нравилось обозначать людей надписями, будто они были бутылкой вина в чьем-то подвале, и могли быть описаны парой коротких слов, и ей всегда приходилось копать. Не потому что ей так хотелось узнать ближнего своего из-за каких-то дружеских чувств, а потому что это помогало найти все их болезненные точки и слабости. То, что она могла бы использовать против, когда ей это будет выгодно. Вся её жизнь была сосредоточена именно на этом – на выгоде. Что и с кого она может поиметь, и как бы ей за это поменьше заплатить, в материальном виде или нет. И когда начали зарождаться чувства… Она испугалась и сбежала. Потому что это выбивалось из всего, к чему она привыкла. 
[indent] – Астория, – представилась она. – Можно без, – Бисмарк взмахнула рукой в воздухе, – остального.
[indent] Поделиться своим именем оказалось несложно. Это вышло как-то само собой. То ли её собеседник так быстро располагал к себе, то ли она не считала это чем-то таким уж важным. Почему-то она даже не задумалась над тем, чтобы соврать. И вряд ли от этого её остановило неясное присутствие Бога.
[indent] Астория молчала несколько долгих минут после того, как преподобный задал свой вопрос. Пару раз едва не обернулась, чтобы посмотреть на входную дверь – бежать, бежать, бежать, – но в последний момент сдержалась. Как быстро польется вода из дырявого ведра, если все отверстия держала она сама?
[indent] – Это то, что я знаю, – начала она негромко. – Одинокий путь, – Астория склонила голову ниже и вновь уставилась на собственные колени. – У меня есть семья, есть знакомые, прошедшие со мной обучение, люди, с которыми я так или иначе взаимодействую практически на ежедневной основе, но никогда не было кого-то, но никто никогда не стремился подставить мне плечо или помочь по доброте душевной, – Бисмарк глубоко вдохнула через нос, бросила взгляд на брата Томаса, снова увела. – Наверное, в более взрослом возрасте я и сама начала отталкивать тех, кто тянулся, но до этого… Расти менталистом непросто, – это правда тоже вылетает без сопротивления. Подумаешь, тайна. Пусть кому-нибудь расскажет. – Каждый второй норовит уточнить, а не собираюсь ли я залезть к нему в голову. Менталисты учатся отдельно от других, у них нет того же чувства общности. Да, я завела уйму полезных знакомств, но это, – Астория перевернула руки ладонями вверх, подержала, повернула обратно, – не то же самое, что искренняя дружба. И всё это в какой-то момент стало обыденностью. Если страдать по чему-то достаточно долго, то либо сходишь с ума, либо вырезаешь это из своей жизни и привыкаешь. Или делаешь вид, что привыкаешь. В общем, всё было нормально. Мне сложно жаловаться. Моя жизнь лучше, чем у многих. Но чувства, – магичка вздохнула. – Знаете, однажды я была на корабле, который попал в страшный шторм. И у меня до сих пор перед глазами стоит та волна, в пять, может, шесть человеческих ростов. Высокая. Неотвратимая. И захватывает не столько ужас, сколько чувство абсолютной беспомощности. А я ненавижу, – по слогам проговорила Астория, – быть беспомощной. Поэтому я и прошу у него покоя.

[indent] Астория не ожидала ответа. Не то, чтобы она думала, будто священник выслушает её сумбурную речь, кивнет, встанет и уйдет, но она не задала ни одного вопроса, а, значит, не могла полностью рассчитывать на то, что преподобному будет что сказать. Она плохо понимала, где бы он мог набраться мудрости. Да, были святые писания, тексты, хранившиеся за стенами монастырей и в закрытых для публики комнатках церквей, но без собственного опыта всё это было лишь теорией, которую было тяжело переложить на себя или встать на чужое место. Быть может, его жизнь была достаточно непроста до попадания в лоно Церкви, а, быть может, и сейчас продолжает таковой быть, и некие тяготы, пусть и непохожие на её, он познал в полной мере. Бисмарк ловит себя на мысли, что ей бы этого не хотелось. Будто должен был остаться кто-то, кого не коснулась жестокость, грязь и мерзость этого мира. Кто-то, кто искренне верил в надежду, чудо и бесконечную любовь Господа. Смог бы тот, кто пережил лишения и боль, нести всё это в себе и дарить другим? Смог бы он?
[indent] Она нервно усмехнулась, когда он заговорил о смерти, но, конечно, понимала, что он прав. Даже уедь она на опушку глухого леса, и там бы её догнали проблемы. Мертвецы, обязанности перед мажеским корпусом, голодные звери, постоянные сложности с поиском пропитания и обогрева жилья. Не было на этом свете места, где всё всегда было бы спокойно и хорошо. Разве что под боком у кого-то, кто решил позаботиться о тебе, но и там могла прийти боль утраты, ведь защитники всегда погибали первыми.
[indent] Астория дослушала его до конца, не перебивая, лишь едва заметно поморщилась на “сосуде”, а к концу его монолога лицо её приобрело такое выражение, будто кто-то подсунул ей весьма кислый лимон. Она расслабила мышцы лица, теряя надменность, да и, откровенно говоря, не желая обидеть брата Томаса, который отнесся к ней человечно и по-доброму. Он не предлагал ей падать на колени и каяться, а лишь подтолкнул её на путь к Богу, вроде бы, достаточно простой, но для человека, который не привык делиться своими переживаниями, полный трудностей и попыток сбежать или хотя бы сделать пару шагов в обратном направлении.
[indent] – Боюсь, если бы меня не учили молиться, ко мне бы уже постучались вежливые люди из вашей братии и уточнили, не желаю ли я наведаться в их подвалы, дабы провести глубокую беседу о Боге.
[indent] Астория посмеивалась, но правды в этом утверждении было немало. Конечно, молиться она умела, а вот полагаться на кого-то в том, чтобы он забрал все её гнетущие чувства и мысли себе – нет. Пусть этот кто-то и был сущностью, которая ей не ответит и для которой это вроде как рутина.
[indent] – Не уверена, что я хочу нести себя людям, брат Томас. Спасением душ я не занимаюсь, как и направлением на путь истинный, во мне нет ни столько терпения, ни столько смирения, – Бисмарк перевела взгляд на сложенные руки священника, посмотрела на свои, повернула голову к оконцу и, наконец, обратилась к распятию. – Да и, скажем так, моя жизнь содержит внушительную долю разочарования других людей. Я не очень часто сообщаю приятные новости. И чересчур часто копаюсь в чужих пороках по долгу службы, – Астория вновь посмотрела на священника. – Вы ведь не меньше меня слушаете о людских грехах. Как вы пришли к Богу? Что заставляет вас выбирать Его путь?

[indent] Астория кивнула, постучав пальцами по коленям. На проповедях регулярно пугали Адом, карой небесной, расплатой за все грехи и прочими неприятностями, которые обязательно посыпятся на голову, если вовремя не исповедаться или не жить праведно и согласно законам божьим. Профессия не позволяла ей этого, как и в целом выбранный жизненный путь, поэтому Бисмарк как-то быстро смирилась со своей участью после смерти и решила руководствоваться скорее собственными нормами морали, нежели заповедями и словом божьим. А что будет после… На самом-то деле этого никто не знал, не было тех, кто вернулся и мог бы всё поведать. Значит, и думать об этом – лишь больше расстраиваться и переживать.
[indent] – Можно двигаться наощупь, – пожала плечами она. – Или самому зародить искру, камнем о камень. Я не хочу верить, что кто-то придет и спасет меня, брат Томас, или укажет мне путь. Ничего кроме разочарования мне это не принесет. Полагаться на кого-то, особенно на Него, – она быстро взглянула наверх, – как Его может хватить на всех нас?
[indent] Бисмарк в целом не нравилось на кого-либо полагаться. Ей приходилось делать это регулярно, она не могла быть в нескольких местах одновременно и путешествовать по миру с нужной скоростью тоже не удавалось, расстояния преодолевались слишком медленно, письма доходили чуть быстрее. И везде ей нужно было довериться. Она проверяла и перепроверяла, сверяла данные из разных источников, находила тех, кто меньше был склонен её обмануть, и никогда не забывала о том, что любой может предать и почти любой именно это и сделает, если ему предложат условия послаще. Ей были верны. Однако всегда оставалось это самое пресловутое “но”.
[indent] Что уж говорить о делах сердечных. О том, с чем она сегодня сюда пришла. Как доверить себя другому человеку настолько, чтобы отдать ему свое сердце? Чтобы не представлять каждый день, как он уходит, и не просто уходит, а забирает с собой твои достоинство, остатки веры, кусочек души, твои секреты и слабости? Ведь если ступать на этот путь, то делать это с полной отдачей. Нельзя поделиться лишь самым приглядным, повернуться красивой стороной и ожидать, что темную не заметят, и она никогда не проявит себя. Обязательно проявит. И в самый неподходящий момент.
[indent] Как вообще позволить себе признаться, зная, что может поступить отказ? Как оправиться? Как сосуществовать, если вы не можете просто разойтись по противоположным концам света? Всё это было слишком сложно и запутывало её всё больше и больше с каждым разом, как она об этом задумывалась.
[indent] Астория выслушала брата Томаса, неопределенно повела плечами, поставила руки по обе стороны от себя и надавила ладонями на скамью. Хочет ли она видеть добро вокруг? Конечно, хочет, кто бы не хотел. Ей хочется оглядываться и отмечать самые незаметные проявления красоты этого мира, чувствовать единство, связь, находить отголоски тепла даже там, где всё, казалось, давно покрылось коркой льда. Но она так много видела и так много знала. Как продолжать верить в хорошее, когда вокруг предают ради малейшей выгоды и продают за медяк?
[indent] Что ей сказать ему? Что она видела милосердие так редко, что понятие это превратилось для неё в нечто эфемерное и существующее только в рыцарских легендах? Что разглядеть в каждом то, что достойно спасения, для неё так же реально, как превратиться в дракона? Как она может давать шанс тем, кто годами, десятилетиями, выбирает опускаться всё ниже и ниже? Как она может дать шанс себе?
[indent] Есть ли ещё спасение для неё самой.
[indent] – Его видят достойные, – Астория сжала пальцы на скамье. – Или те, кто готов вступить на этот путь. А я… – она немного втянула голову в плечи, но тут же выпрямилась. Сложно было сопротивляться тому, что в тебя буквально вбивали в детстве. – Я не умею останавливаться. Не умею замирать и замечать ту самую красоту. И не хочу спасать тех, кто, пообещав сегодня начать исправляться, завтра бросит всё, потому что его поманили золотом, удобством или иными благами. – Бисмарк задержала взгляд на преподобном, вновь отмечая, как он юн. Где же успел понабраться всей этой мудрости? – Не подумайте, я сама далека от праведного идеала, и не могу осуждать других, но я всё же думаю, что не все достойны спасения. И не всем можно помочь. Как понять, что ещё не был пройден рубеж и что шанс ещё есть?

Отредактировано Astoria Bismarck (2025-10-31 11:21:34)

[indent] Было несложно поверить в то, что есть что-то за пределами их воображения, что-то большее, отличное от них самих. По небу летали драконы, способные выжечь всю их цивилизацию, в лесах жили эльфы, для которых отмеренный человеческий срок был чем-то смешным и несерьезным, сами они творили где-то страшную, где-то великодушную магию, так почему не поверить в то, что где-то там есть ещё одна сущность, Творец всего? Она бы хотела спросить, зачем он создал их такими и почему подарил столько сомнений, но могло оказаться, что все проблемы они придумали уже себе самостоятельно, и всё хорошее, что в них было, уничтожали по собственной воле и желанию. Где проходила эта грань между тем, что ставил Бог на их путь для укрепления силы духа, и тем, какие препятствия они выбирали и расставляли сами, так боясь достигнуть цели, что предпочитали спотыкаться и спотыкаться, позже оправдав это тем, что они пытались, но не всё из задуманного оказывается возможным? Что если она сама себе всё придумала и стоило возвращаться к ответам простым и односложным? Нет значит нет. Она справится. Всегда же справлялась, почему всё должно изменится в этот раз?
[indent] Мысли Астории прервало легкое касание ледяного пальца, и она вздрогнула и инстинктивно дернулась назад. Прикосновение не было противным или неприятным, скорее неожиданным.
[indent] – У вас очень холодные руки, – негромко пробурчала она, потирая лоб. – Иногда себя понять сложнее, чем других. На себя не посмотришь со стороны, да и объективная оценка может ускользнуть. Для того, чтобы бороться с демонами, их сначала надо увидеть. И попытаться понять.
[indent] Бисмарк хорошо разбиралась в людях. Умела видеть в них достоинства и недостатки и пользоваться обоими, делала это уже скорее неосознанно, всегда искала выгоду, запоминала слабые места и болезненные точки, надави и дернется, выгнется, зашипит. Она пользовалась этим редко не потому, что ей было их жалко или она испытывала сострадание, а потому, что ей могло еще что-то от них понадобиться. Она все рассматривала с точки зрения пользы, всё глубже загоняя собственную эмпатию. Та не стала рудиментом лишь из-за того, что тогда ей было бы тяжелее выполнять свою работу и замечать чувства людей.
[indent] Себя же она особо не анализировала. Ради чего? Жила и жила, почти во благо пользовалась тем, чем её наградила то ли природа, то ли Создатель, и не копалась глубоко, не вытаскивала наружу больное и кровоточащее, потому что оно лежало в таком далеком углу, что к боли этой она привыкла и не обращала на неё внимание. И теперь он предлагал ей начать. Достать. Бороться. Откуда же в ней должны быть на это силы?
[indent] Это вас на всех не хватит.
[indent] Слова отдавались непонятным, тянущим ощущением внутри. Она не тащила никого за собой, избавлялась от ненужных ей людей легко… Или ей так только казалось? Не оставалась ли навсегда внутри неё их частичка, теперь пытающаяся уволочь её ко дну? Ей бы не хотелось, чтобы это было действительно так.
[indent] – Я не… – Астория взглянула на брата Томаса. Голос её звучал немного хрипло. Она прочистила горло и продолжила. – Зачем мне предлагать помощь? И откуда взять на неё силы? И как забыть об обидах, если они саднят или заставляют думать, что это ты сделал что-то не так?

[indent] И вовсе не хочется с ними встречаться. Тени на свету режут глаз и заставляют себя чувствовать неуютно, будто под кожу пробралась змея, и ты никак не можешь её оттуда достать. В темноте же всё спокойно. Не дышится легче, не становится проще, но нет этого жуткого зуда и желания поскорее и подальше сбежать. Так зачем выходить на свет, если там нет тебе места?
[indent] – Он нам вроде бы не отвечает, – пробурчала скорее себе под нос Астория, но достаточно громко, чтобы брат Томас тоже услышал. – Так что я не до конца могу понять, как определиться, верно я поступила или нет. Говорят, зла не бывает во благо, но иногда приходится сделать другому больно, чтобы по итогу вам обоим стало легче, пусть и кажется по началу, что дальше будет только хуже.
[indent] Иногда приходится разрушить чужую жизнь, чтобы процветала другая. Иногда тебя никто не спрашивает, чего хочешь ты, и никакой реальной свободы не существует. За тебя решают, кого миловать, а кого казнить, и ты лишь выполняешь поручения, закрывая глаза, отворачиваясь, переставая придавать этому слишком большое значение.  И даже если это остается в твоих руках… Нет ведь никаких гарантий, что прав был именно ты.
[indent] – Мне приходилось заботиться о том, чтобы не всплыли чужие тайны и чтобы были наказаны те, кто провинился. Позаботиться о том, чтобы меня во что-то ставили и со мной считались, – Астория на мгновение поджала губы, а затем передернула плечами. – Мне сложно проявлять мягкость, преподобный, да и негде. Ей тут же воспользуются и посчитают, что теперь так будет всегда, что можно и дальше задействовать это в своих интересах. Меня просто растопчут.
[indent] И не будет никакого окрыления и счастья от того, что счастлив кто-то другой.
[indent] Она думала о том, что могла бы, когда начала понимать, что чувства, прокравшиеся в её сердце, имеют природу совершенно ей доселе незнакомую, но уже тогда слишком хорошо понимала, что никакого реального шанса у неё нет. Даже не потому, что ей обязательно воспользуются, а потому, что он не поверит. Не обратит на неё свой взор. Отшутится, испугается, сбежит, что угодно, но не поймет. И было бы только больнее.
[indent] – Вы замерзли, да? – неожиданно повернулась к брату Томасу Астория и с разочарованием кивнула на свои перчатки. – Они вряд ли подойдут вам по размеру, но вы можете примерить. Или мы можем пройтись и поискать где-нибудь огонь.

[indent] Астория со скепсисом приподняла бровь на его поспешный отказ и не стала убирать перчатки. Привычно ему. Эти церковники и их нелепые жертвы. Зачем мерзнуть, если есть возможность хотя бы немного согреться? Зачем терпеть и лишать себя чего-то, если это даже не идет никому во вред, а делает только хуже тому, что отказывается? Бисмарк абсолютно не могла понять эту логику. Нет, на проповедях, конечно, говорили о Создателе и его жертвах, об аскетизме и полезных лишениях, о том, что надо делиться и отдавать, а себе оставлять лишь самую малость, но Асторию такая перспектива не устраивала, и она обычно молча всё это выслушивала и оставляла эти идеи там же, где их высказали – под сводами церквей. Высказывать всё это вслух было чревато даже на исповедях, поэтому Астория держала всю эту ересь при себе. Не хватало ещё навлечь на себя гнев священнослужителей. Они в подобных случаях всепрощением и милостью не отличались.
[indent] Идея разделять с кем-то грусть, хлеб и радость Астории тоже не очень пришлась по душе. Она ежедневно общалась со множеством людей, посредством ли писем или вживую, ей приходилось так или иначе взаимодействовать с теми, кого она видела в первый и, может быть, в последний раз, настраивать их на нужный лад, склонять к необходимым ей решениям и действиям, умасливать, убеждать, угрожать и бесконечно притворяться. И он ей сейчас предлагал по собственной воле в крайне ограниченное свободное время знакомиться с кем-то еще? Выслушивать их боли и печали, мечты и счастливые новости? Погружаться в чью-то жизнь, пусть и временно? Её даже не интересовало в этом случае, что с этого получит она, потому что, очевидно, идея была не в этом. Она не могла понять, где найти на это силы и как этим наслаждаться. Что уж говорить об отношениях долгосрочных. Она умела поддерживать профессиональные, но личные… Открываться кому-то, позволять себя узнать и понять? Это было уже слишком.
[indent] Брат Томас говорил красиво и складно. Астории нравилось его вдохновение и искренняя любовь к Господу, как и то, с какой искренностью он желал направить её и помочь ей. Может, это через него с ней общался Создатель? Может, именно этот разговор, кажущийся едва ли реальным, поможет ей что-то понять, изменить? Бисмарк склонила голову на бок и взглянула на священника более внимательно. Нет, конечно, это не была какая-то персонификация, но тяжело было не проникнуться его тоном и словами, даже если не все находили отражение в её представлениях об этом мире.
[indent] Впервые за долгое время Астория ощутила, как понемногу начала разжиматься плотная пружина в груди.
[indent] – Моя профессия не приносит только плохое. Однако так получается, что, помогая одним, я наношу вред другим, но это неизбежно, – пожала плечами Бисмарк. – Я не желаю прикрываться тем, что я всего лишь выполняю приказы, пусть никто и не подумает спросить меня, хочу ли я их выполнять, но мне не кажется, что нет совсем уж ничего хорошего в моем занятии. Что-то из того, что я нашла, возможно, в какой-то момент спасло и мой дом, и множество людей. Даже если никто об этом никогда не узнает, – её взгляд мазнул по лицу священника, скользнул вниз по руке и остановился на рукавах его рясы. – Те способности, с которыми я родилась, – она постучала кончиком пальца по своему виску, – не оставили мне так уж много путей, – магичка вдруг усмехнулась. – Хотя с какой стороны посмотреть. Теперь мне открыто множество путей в чужие жизни. Я могу получить информацию, когда ею не хотят делиться. Что ещё мог мажеский корпус сделать с такой, как я? – Бисмарк снова взглянула в глаза брата Томаса, сделала небольшую паузу. – Вы никогда не думали изменить свою судьбу? Вы сказали, что принадлежите Церкви с рождения, но у вас не возникало мысли, что там, за порогом, может быть лучше? Что-то, что понравилось бы вам больше? Почему не решились исследовать мир в ином качестве?