Беспорядки застали Томаса вдали от родного собора. После трагичного дня Святого Маурицио и последовавших за ним волнений, епископ отослал своих священников в малые приходы, дабы те проповедовали людям сохранять благоразумие и уповать на Церковь. Что конкретно собиралось предпринять высокое духовенство, Томас не знал, но братьев-инквизиторов ему на глаза стало попадаться больше. «Сжигать или продолжить хоронить в землю» - было не просто вопросом предпочтения и личной веры, за этим стоял огромный догматичный неповоротливый механизм. В Писании было сказано, что в Судный День Господь поднимет всех в их смертных телах на Суд, и истово верующие стремились непременно тело сохранить как можно лучше. Аристократы даже пользовались услугами бальзамировщиков, покупали себе свинцовые гробы, строили нерушимые склепы. От бедняков же подчас не оставалось ничего: ни только крестов и могил, но даже хоть сколько-то костей. И если бы кто-то спросил личного мнения Томаса, то он бы ответил, что могущество Господа способно собрать воедино даже развеянный прах, и ответ перед Ним следовало держать за целостность души, а не тела. Но личное мнение Томаса никого не интересовало. Прихожан интересовало мнение Церкви, а Церковь в эти дни еще только готовилась к большому Собору, собирая епископов. Помимо очевидной политической подоплеки, стоял вопрос экономический: древесина была дорогим удовольствием – леса росли медленно, а нужны были и в строительстве, и в отоплении, и в приготовлении пищи, и чем больше было поселение, тем больше дерева ему требовалось. Сжигание мертвецов потребует ее в разы больше. Жирная, черная земля Кастилии была покрыта золотыми полями, но не лесами, и перемена обряда может сделать ее не только религиозно подобной северному соседу, но и зависимой в поставках дерева. Если сейчас бедняка можно было просто кинуть в общую яму и заплатить паре могильщиков милостью Церкви, то кто станет платить за их погребальные костры? Предоставить особый чин огненным магам? Но этот ресурс также был невелик и крепко переплетался с религиозными вопросами.
   У Томаса пухла голова, когда он думал обо всем этом, и более чем прежде он не хотел быть епископом. Однако пока те решали вопросы монументального уровня, ему нужно было что-то говорить людям здесь и сейчас. Судный День был не просто страхом из Писания, он опустился на улицы славной грешной Альтамиры. Неделю назад, в соборе Сан Франсиско среди общего ужаса Томас и сам верил, что слышит семь роковых ангельских труб, и приготовился к встрече с Создателем, однако ее не последовало. Как выяснилось позже, во всем было повинно несколько магов, чья богопротивная сила принесла в столицу этот ад, а прочий мир Кастилии оставался греховен, но тих. Это порождало в людях Альтамиры особую смесь страха, несправедливости и отчаяния, которая искала выхода и веры, подстегиваемых кем-то кроме священников. Былые потасовки гильдий или выходки студентов не шли сейчас ни в какое сравнение с тем, что творилось на улицах – былые богобоязненные горожане превращались в зверье. Все потаенное, дьявольское брало в них верх. Они искали козла отпущения и находили его.
 
   - Помогайте тушить огонь или возвращайтесь к своим домам и молитесь, чтобы огонь не пришел к вам! – пронесся над улочкой бас отца Вергилия.  
   Огромный, как медведь, он стоял на улочке, ведущей к кварталу северян, и, казалось, занимал ее в ширь всю. Так казалось не только Томасу за его спиной, но и вставшей напротив него группе людей. Их было человек пятнадцать, лавочники и подмастерья, вооруженные в порыве, кто чем придется, нерешительно глядели на широкоплечего, но безоружного священника и млели перед ним, как овцы. Воистину, если Господь и посылал на землю ангелов, то выглядеть они должны были подобно Вергилию, а не так, как рисовало их на фресках воображение художников. Томас даже не совсем понимал, зачем он здесь. Два дня назад ему велели помогать в небольшом приходе, но священник перед ним едва ли нуждался в какой-либо помощи, особенно его. И телом, и словом, и духом Томас чувствовал себя в разы слабее этого человека. Он ведь даже с мертвецами смог побороться в скорбный час, дав укрытие в своей церквушке. И жившие подле люди хорошо знали это.
   - Но ведь северяне… - попробовал кто-то возразить из особо вспыльчивых, но тут же потух.
  - Это ты, Лоренцо?! – тут же назвал его Вергилий по имени. – Видит Бог, я тебя на порог церкви не пущу, если увижу дальше по улице без ведра с водой! Что смотрите, как бараны!? Если огонь разойдется, в этом городе ничего не останется!
   - Так ведь то вина… - снова хотел вставить кто-то, и так же был грубо перебит словом.
 - Я-то думал, Гвидо, ты башмачник, а ты - судья?! – Вергилий тяжело вздохнул и заговорил с пугающей мягкостью: - Дурни. Идемте за мной, не дадим Альтамире погибнуть этой ночью. Сделаем божье дело.
  - Да! Спасем Альтамиру! – с новой силой вскричали притихшие люди.
   Вергилий же обернулся к Томасу и положил ему тяжелую руку на плечо.
   - Ступай к купцам, попробуй образумить людей. Сколько сможешь, и как сможешь. Мы пойдем к колодцу, а после к огням. Попробую также вразумлять по пути. Благослови тебя Господь, Томас.
   И он осенил юношу знаменем, совершенно не обращая внимания на его взгляд. А смотрел Томас, что тот забитый дворовый пес. Как он должен был вразумлять одержимых дьяволом людей? Это была не его паства – он не знал этих людей в лицо, у него не было для них ясных ответов и не было силы внушить страх. Было одно лишь имя Господа, но боялись ли Его отчаянные?
  - Я… я… - выдавил он и получил еще один ободряющий хлопок по плечу.
  - Вот и отлично! Идемте! Нельзя медлить более!
  И Вергилий повел свой отряд вверх по улочке, а Томас еще какое-то время постоял на месте, слушая, как ползут за домами иные гневные голоса, и поднял глаза к задымленным небесам, черным и алым.
   -  Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня, - пробормотал он.
Томас совсем не чувствовал успокоения; одно лишь щемящее чувство долга удерживало его от того чтобы броситься назад к спасительным стенам Сан Франсиско, способным выдержать, как казалось, даже ад.
   Юный священник перекрестился и быстрым шагом устремился в самое пекло, на запах гари и крови.

Отредактировано Thomas (2026-01-17 16:07:57)

Академия учила их – предназначенных быть сосудом для стихийных магов – в первую очередь беречь себя, чтобы сберечь своего бойца. Ни один менталист или целитель не пошел бы на «на вы» с обнаженной шпагой в гуще боя. Лишь в поединке лицом к лицу, где от мужчины этого требует честь. От Фриды честь требовала лишь не задирать юбку в трактире. Да и в фехтовании любой мужчина легко дали бы ей фору, не потому что ей за 10 лет тренировок ее так и не обучили искусству, а потому что естественным образом ей не хватало сил на сцепке, и приходилось уповать на магию и точное знание анатомии. Впрочем, для Фриды владение оружием осталось лишь приятным, но бесполезным упражнением. Двигаясь в тени домов и деревьев магесса оставалась лишь смутной тенью, до которой никому не было дела. Редкие припоздавшие мужчины спешили к прогоревшему кордону, женщины прятали детей в домах, намереваясь в любой миг уводить семьи вглубь поселения. Одинокую фигуру, отличную от других лишь спокойствием поступи, она заметила не сразу – через квартал в проулке. Еще раз сунулась между домами, желая понять, от чего человек этот не бежит. Обезумел ли он от горя, потеряв имущество или семью при пожаре, или прячется здесь, намереваясь поджечь то, что еще цело, за спинами у сражающихся, но приблизившись, выглянув и-за угла, признала в нем кастильского священника. Тот шел за своим долгом, утишить дерущихся, но, похоже, был слишком юн и не знал, как к этому подойти. Магесса помедлила, прислушиваясь как гулко и тяжело стучит ее собственное сердце, и с выдохом задала ему ровный и ритм, который выдох спустя унял и дрожь в пальцах и хаотичные спешащие мысли. Она придумала. Еще недавно она творила чудеса за святые мощи монастыря Энкрансьон…

- Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим,  подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего, – она снова начала псалом, переходя на то древнее кастильское наречие, которого придерживалась южная церковь в своих книгах и службах и которое церковь севера отрицала, предлагая Господа для людей - не для избранных - на их родном языке. Благо, Академия давала прекрасное образование на обоих языках, а подруга ее Батриче молилась в своей вере, и Фриде пришлась многократно услышать каждый из этих псалмов за совместно проведенные 10 лет.

- Фра, - она двинулась рядом, соблюдая ритм его шагов, а после чуть быстрее, увлекая за собой и торопя его сердце, чтобы придать решимости ногам и скорости дыханию. –Какая радость встретить вас в этот скорбный час, когда вы так нужны этому скромному поселению! Воистину Господь не оставляет нас. Поторопимся. Едва ли люди эти, спорящие сейчас о желаниях Господа и спешащие принять за него решения, и тем стоящие на пороге греха, готовы услышать что-то, кроме голоса церкви. Верно ли говорится, что у Господа нет рук кроме наших?

Мгновение она внимательно всматривалась в его лицо совсем юное, скуластое, с пронзительными светлыми глазами, в которых играло зарево близкого пожарища.

- Баронесса фон Шультен, - наконец, обозначила из воспитания, не из нужны. – Федерика. Помогите нам. А я помогу вам всем, что в моих силах. Я целитель и могу обещать, что сохраню каждую жизнь, что смогу сохранить.

*     *     *

- А что, ведьмак, - прущий на него жилистый озлобленный красильщик с вилами, возглавляющий свой маленький гудящий отряд, мазнул темными глазами на девку подле стихийника и снова на него замершего у угрожающей позе, но еще не принявшего решение, которое он и не примет, так рассуждал красильщик. Раве магов не судят за убийство, как обычных людей?

- Стоите за за северян?! За их скотскую северную веру?!
- Не зря их жрет нежить! – загудела толпа за его спиной. -  Они отвернулись от Господа! Вот им кара!!

- Вы и прежде не защищали нас и теперь нас убьете? – красильщик не дал людям уняться, перебивая гул надтреснутым от крика голосом. - Этому учат в ваших академиях? Если король нас не защитит от вашего произвола, мы защити его от ваших чар!

Чему бы Академия не учила, маги оставались для этих людей помеченными сотнями лет работы инквизиции и кострами на площадях. Проклятыми, связанными с дьяволом тварями, которым лишь недавно дали статус чего-то величественного и великого. И заподозрить за ними желание власти было только естественно. Эти дьяволовы слуги ни перед чем не отступятся. Нежити в этих краях было не так много, чтобы люди – как на севере – видели в магах необходимую и спасительную силу. А гнев затмевал разум, отодвигая преклонение перед чужими способностями. Тем более, что народу нечасто удавалось увидеть в деле кого-то, кроме целителей, да и тех могли позволить себе лишь очень зажиточные горожане.

- За короля!! – взвыл красильщик, не иначе как жаждущий расширить свои владения за счет разгрома соседнего айзенского квартала. И толпа ухнула на магов, очертя голову, как темная волна - с вилами, серпами, мясницкими тесаками и все тем нехитрым оружием, которое могла найти в городе. Опасаться по части вооружения здесь стоило разве что кузнечного цеха. Все настоящее оружие принадлежало лишь знати, как и умение им пользоваться. Но это не останавливало обезумевший от страха и жажды наживы люди.

Томас, как уличная крыса, торопливо крался вдоль стен, натыкаясь на дождевые бочки, выставленные скамейки, перебирался через рукотворные завалы, наскоро возведенные для обороны, но так и недоделанные к приходу южан. Он слышал ужасающие крики и огненный гул, но боялся смотреть слишком далеко вперед, боялся увидеть что-то настолько ужасное, что остановит его и прикует к земле отчаянием.
   - Сестрица Рютберг, сестрица Шультен, - бормотал он чужие имена, опасаясь растерять по дороге, и перемежал их с  "Помоги нам всем Господь…"
   Огонь был близко, и людской гнев так же. Томас глубоко вдохнул удушливый воздух и хотел было постучать в дверь, как она отворилась, выпустив наружу стайку перепуганных женщин с детьми. Самые маленькие из них рыдали на руках, не понимая всего ужаса, но чувствуя его в матерях.
   - Госпожа Рютберг, - обратился юноша сразу ко всей группке женщин, но те перепуганными наседками спешили прочь, в глубь квартала, боясь любого промедления.
   - Могу я занять ваш балкон?! – вопросил Томас вслед, но слабый выкрик остался не расслышан. Вместо этого его окликнула Фредерика, стремительно проскользнувшая в опустевший дом первой. Думать, почему она не осталась в более безопасном переулке, было уже некогда. Томас последовал за ней. Перешагивая через порог, он широко перекрестился, призывая Господа в свидетели, что входит без разрешения в чужой дом не по злому умыслу, а для дела Его. Фредерика, должно быть, зная этот дом и его хозяев, вольно поспешила наверх, Томас же немного помедлил – запах оставленного супа навел его вдруг на мысли. Расслышит ли кто-то его воззвание среди иных яростных криков? Не потонет ли оно, как минувший оклик? Ему нужно было что-то, что мгновенно и ясно привлечет к себе внимание многих. Будь они в церкви, это был бы звон колокола, а теперь…
   Моля Господа и хозяев дома о прощении, Томас тащил наверх пустой котелок и половник. Вывалившись с ними на балкон, он впервые охватил всю бушующую улицу взглядом, увидел наступающих и обороняющихся, увидел людей в служебных одеждах магов и стражей, увидел раненых и уже погибших. Если в дело вмешались люди войны, то отвечать они будут так, как привыкли – смертью. Сердце священника сжалось. Все это было противоестественно его размеренной жизни, ужасно для его глаз. Томас почувствовал ту тяжелую беспомощность, какую испытал при нашествии мертвецов, а потом крепко и упрямо сомкнул губы и застучал в котелок. Набат был размеренным, ритмичным, вносящим толику порядка в воцарившийся хаос. Один удар, два – многие могли пропустить в общей какофонии голосов и громыхания, но Томас продолжил бить в котелок половником, пока их гулкое дребезжание не заставило людей поднимать к нему головы.
   - Братья! – окликнул он их тогда, процитировав Писание: – «Господь наш ревнивый Бог, Господь мстительный и гневливый. Господь мстит Своим врагам и хранит гнев против Своих врагов.» Но, возлюбленные мои, не мстите за себя, лучше оставьте место для гнева Божьего, ведь Господь говорит: «Предоставьте месть Мне, Я воздам».
   Томас уронил котелок и половник на пол балкона и живо оперся обеими руками о его широкие перильца. Искры с пожарища легко долетали сюда, опускались черными пятнами на дерево и рукава, и было только вопросом времени, когда огонь перекинется по домам дальше. Но не это сейчас занимало голову юноши. Наставник всегда учил его подходить к пастве по шерсти, а не против нее: заговаривать о радости, если они веселы, и о грусти, если грустны. И только лишь поднявшись к их состоянию или спустившись к нему, можно было пытаться их вывести к важному в моменте. Люди внизу жаждали мести и справедливости за претерпленное горе и боль, и о мести с ними стоило заговорить с самого начала.
   - Желание наказать тех, кто по нашему разумению, того заслуживает – заманчива. Но будучи грешными созданиями, мы неспособны мстить из чистых побуждений. Даже Давид, человек «по сердцу Божьему», отказался отомстить царю Саулу, хоть имел на то возможности! Он подчинился Божьему повелению отказаться от мести и довериться Ему: «Пусть Господь рассудит нас! И пусть Господь отомстит тебе за меня: моя рука тебя не коснется». Так он сказал. Оглянитесь! Ваши руки несут лишь больше горя! Скорбь вывела вас на улицы, печаль об участи мертвых, но дела ваши лишь множат смерть и скорбь! Вспомните тех, кого вы оставили на ступенях церквей! А если забыли, то ступайте и посмотрите! Вы отдали их со страхом на милость Господа… Так почему не дождались Его ответа?! Мы, будучи людьми веры, должны следовать повелению Спасителя: «Любите ваших врагов и молитесь о тех, кто преследует вас», оставив месть Богу, а решения Церкви! И я молю вас, братья, опустите оружие и притупите злость! Доверьтесь Господу!

Медный клекот котла снизу, с маленького балкона фро Рютберг, изумил Фриду чуть больше, чем позабавил. Но улыбаться сегодня отчего-то не получалось, губы сами собой замирали напряженно сомкнутыми. Между бровей выстилались тонкая складка.

Менталистка не отозвалась. Фрида лишь коротко вздохнула, надеясь, что та и без ее помощи понимает, что небесполезно сделать. Но рассчитывать приходилось лишь на себя и, прислушиваясь к словам молодого священника, она искала мелодию, общий ритм, пульс, гудящее сердце толпы, потом потянула из людей жизненную силу. Переходя от одного к другому, она могла бы выпить их всех, как стадо овец, приведенных на бойню. На войне, когда эта жизненная, витальная сила требовалась стихийникам, защищающим крепостные стены, она бы так и сделала, уничтожая солдат гарнизона от самого хворого до последнего, которому еще жить и жить, до победы или до мига, когда маги останутся на стенах один на один с врагом и друг другом.

Но сейчас забирала немного. Неспособная изменить их настроение напрямую, целительница могла лишь создать этим людям упадок сил: замедлить гон сердца, притормозить пульс, породить слабость в членах, сделать дыхание поверхностным и тяжелым. Начала с первых рядов и лишь заметив, как бледнеют и унимаются повстанцы, двигалась дальше, глубже в толпу, следя за темным морем голов со стылой крыши.

Люди в первом ряду, те, что бросались на магов стаей, потерявших разум бесноватых псов, понурились, тяжело опираясь на палки и вилы, которые прежде держали в руках. Усталость давила на плечи и медленно, точно подступившее поветрие кралась в глубь толпы, в рукава улиц. Магесса лишь надеялась, что брат Томас будет говорить достаточно долго, а маги удержатся от новой атаки.

Погружаясь глубоко в себя, чтобы путешествовать по чужим телам, она была далека от слов святого брата и от гулкого голоса в чреве переулка. То и другое достигало ее слуха лишь мелодией слов, но никак не их смыслом.
Люди начинали расходиться. Неожиданно и как будто растерянно, теряя интерес к драке, желая лишь вернуться домой или попасть в трактир, чтобы прикорнуть или освежиться драгой. Сколько сил приложила к этому исходу маленькая менталистка, Фрида не знала, лишь напряженно провожала глазами ссутулившиеся спины, пока те не утонули в темноте ночи, облизанные заревом пожара, словно косматые морские звери, что порой подходят к кораблям в открытом море.

Почему стихийники не тушат дом, полыхающий с угнетающим треском и дающий печным жаром с порывистым ветром, она пока не поняла. Быть может, хотят напугать – своих или северян? Северян, чтобы не слишком-то верили, что кто-то в Альтамире готов за них вступиться? Рушащиеся перекрытия второго этажа тои дело, метали в черное небо столб одичалых искр.

- Это хорошая речь, фра Томас. Но нужно уходить отсюда, - она остановилась утомленной тенью за спиной священника. Голос удивительным образом лишился цвета. -  Пока огонь не перекинулся на нашу крышу. Ветер северный.

В мысли северных магов, действительно, не так просто попасть. Это не секрет. Мажеский корпус Айзена обеспечивает своих офицеров талисманами, блокирующими низкую ментальную магию, чтобы погонщики мертвых не в силах были управляться с защитниками крепостей. Велись ли переговоры о передаче или продаже подобных предметов с корпусом южным, Фрида не знала. Знала, что от высоких менталистов деревянное распятье ее не спасет, да и в тайне его существование не сохранить. А потому лучший шанс сберечь свои тайны — не обращать на себя чужое пристальное внимание.

Впрочем, талисманы такого толка можно было купить и у эльфов — дорого и весьма. Сейчас в своем мальчишеском наряде, в мазках отравившей воздух хлопьистой сажи на бледных щеках она едва ли походила на человека, способного дать большую цену за такой уникальный предмет, или на женщину, умеющую получить такой подарок.

Пропустив юного фра вперед, магичка замера на пороге, точно не решила, готова ли его переступить. Массивная фигура капитана — черный контур в зареве хрустящего пожарища – неожиданно стала черной с пепельным подбоем. Только что убитое пламя рывком уронило на квартал ночную мглу, подсвеченную узким лунным серпом. Фриде захотелось сделать шаг назад – во непроглядно темную утробу чужого дома. Сорваться через пустующий этаж и выскочить в заднюю дверь. Лишь усилием воли она удержалась за косяк, внимательно, тщательно ощупывая подушечками пальцев неровность дерева, чтобы уберечь себя от рискованного движения прочь. Капитан ничем не угрожал, но в его голосе мнилось что-то пугающее, тревожащее, заставляющее сжаться внутри своего непривычного наряда, панциря академического воспитания и роли невозмутимой странницы.

- Баронесса фон Шультен, - подала она голос, выступая из-за плеча священника, чтобы закончить его слова.
- Вы спасли моих земляков.

Реверанс в этом платье был бы неловок и неуместен, а потому Фрида коротко кивнула редуцированный поклон в неистребимо мужской манере, которую будущим офицерам прививала Академия. Помедлила, переводя взгляд с одного члена маленького отряда на другого, всматриваясь в лица, чтобы каждый на миг почувствовал, что северянка обращается именно к нему.

Тишина сделалась гулкой. На грани слуха приближались торопливые шаги нескольких пар ног, выли женщины и плакали дети за запертыми дверями, переговаривались, перетаптывались мужчины, собравшиеся с вилами и молотами к кордону.

- Спасибо, - Фрида, наконец, закончила свою речь, и слово это оказалось тяжелым и горьким. Не должно было в этих улицах произойти того, что требовало бы помощи магов и ее благодарности.
- И вам, фра Томас. Да благословит вас Господь.

- Благородный, благочестивиший дон капитан! Господа маги! Донны! – подоспевший дон Эстерхази, глава северной купеческой гильдии, в сопровождении неизменных своих писца и счетовода спешил к ним со всей той скоростью, которую ему позволяли его тучность и подагра.

- Господа маги! Позвольте отблагодарить вас! Останьтесь на ужин! Откроем лучшее вино! Фалернское, Эмиль?

Счетовод торопливо и очень убедительно кивнул.

- Фалернское! Позвольте нам, скромным гостям в вашей благодатной столице, отблагодарить корпус так, как он этого заслуживает! Позвольте доставить вам радость и удивить вас, благородные харр… доны и донны!! Прошу! Прошу!

Каждый человек, хоть что-то смысливший в купеческой дипломатии, догадался бы, что ужин этот нужен, чтобы собрать золото для магов. Работа магов всегда стоит дорого, особенно, если хочешь их прикормить, а харр Эстерхази чуял, что это непоследнее нападение на его гильдию, и не мог упустить случая ненавязчиво сойтись поближе с корпусом, чтобы потом отсылать мальчишку за капитаном, уверенный, что тот не откажет в помощи, предвкушая хорошую мзду.

- И вы, фра! Проходите! Проходите! Мой дом ниже по улице! Вы чудом спасли его от огня вашими магическими дарами и милостью Божьей! Для меня будет честью вас принять и сделать пожертвование в любой храм, который вы укажете!

Жестикулируя совсем по-южному, он торопливо показывал дальше в темноту, где в окнах горели масляные лампы и бросали на улочку растревоженные полусферы рыжего света.

Потерять голову Фриде предлагали не часто. Быть может, потому что она не выглядела девицей летящей и легкомысленной, а, может быть, потому что редко сталкивалась с менестрелями, и галантное предупреждение капитана она поняла так, как посчитала более правильным в эти тревожные дни. Нынешним утром в церкви благородный наследник дома Медина уже успел сообщить ей о требовании северного корпуса вернуть ее во Фрайбург в случае обнаружения. Оставалось надеяться, что требование это от кого-то ускользнуло или было пропущено мимо ушей. Или на иную помощь Господа, неисповедимого в своих путях. Если у того есть для Фриды дела более важные, чем подконвойная экстрадиции, то так оно и будет. Если нет, то, может статься, это неприятное путешествие убережет ее от большего зла. Так магичка смотрела на все повороты судьбы. Но ничто не помешает южному корпусу оставить ее при себе, казнить в поисках виноватых или выдумать что-то хлеще. Людское воображение, козни и умыслы всегда умели дать фору Господним путям.

- Разделите с нами трапезу, фра Томас.
Пока она не решила, ищет ли в молодом священнике помощи, но мягким жестом пропустила его вперед.
- День постный, но первые звезды уже вышли.

Альтамира и впрямь начала готовиться к Пасхе, благочестиво придерживаясь правил Великого поста, а потому в доме мэрта Эстерхази к ужину поданы были большие и малые рыбы, которых на побережье водилось вдоволь: дородные сребробокие сардины, запечённые с базиликом и лимонами, лоснились жирком; хрустели на зубах рассыпчатые морские окуни, приправленные чесноком и кориандром; исподтишка смотрели на гостей из приоткрытых раковин мидии, испеченные в оливковом масле… Парила чечевичная похлебка с сельдереем, затягивая тонкой вуалью смуглое личико молодой донны Эстерхази, лично подававшей гостям ужин и сейчас черпавшей из супника. Фрида могла лишь предполагать, что девочка вторая или третья, а, может, и пятая супруга мэтра, потом как имела случайность видеть его старшую дочь, годившуюся в матери юной мачехе. Мачеха, впрочем, была на сносях, а значит, свадебная суета не напрасна: в таком доме никакие руки не лишние. Подавая свежеиспеченный хлеб, молодая хозяйка смотрела на магов с опаской и восхищением, но заговорить не решалась. Да и куда ей переговорить собственного престарелого супруга, в красках живописующего ужасы пожара и счастливое спасение. Возвышаясь над столом и устроив на краю столешницы достойный живот в мэтр живо и с пантомимой пересказывал взволнованным домашним все, что успел увидеть своими глазами. А успел он немногое. Фрида же в это время пыталась предположить, где находился этот человек, чтобы увидеть происходящее так, как развертывалась его история. Каков был ракурс? Целительницу он не видел, да и святого брата увидел не раньше, чем тот возник на балконе…

Поднятый тост, превратившийся в долгий рассказ, полный патетических дифирамбов, оборвался внезапным изгнанием родни мэтра из просторной столовой.

- Вот так все и было! А теперь пойдите! Пойдите прочь, дайте господам отужинать. Им еще нести ночной караул. Верно я говорю, благородный дон?! – обратился он к капитану.

Взрослые дочери, детишки, взволнованные слуги от поваренка до конюха, высыпавшие с кухни и окружившие хозяина, с торопливым шарканьем расходились по дому. Хозяйка разлила по медным стаканам вино, тонкое, светлое и ароматное, и дон Эстерхази вновь поднял тост, который так и не успел выпить.

- За благородных кастильских магов и святую церковь, хранящую нас в дни радостей и горестей! Пусть Господь дарует вам долгие дни и восславится в веках!

- Что же происходит в городе, капитан? Расскажите нам, господа маги, отчего все началось и придется ли нам опасаться в дальнейшем за судьбу нашего поселения?

Следующим ходом, Фрида была уверена, он будет просить у господ магов милостивого покровительства. Прелестная донна Эстерхази обошла своих гостей новым кругом вина, наполняя опустевшие бокалы, чтобы те стали посговорчивее.

- Помолимся, - целительница не желала мешать его плану, но при фра Томасе, тем паче в постную ночь, посчитала необходимым и во многом политическим ходом выслушать молитву на кастильский лад.