— И как ее звали? – зачем-то спросил Корвус, как будто имя человека, умершего больше сотни лет назад, могло что-то значить.
Повисла пауза. Было слышно, как трещат в камине поленья, воет ветер за окном. В какой-то момент показалось, что хозяин на этот вопрос вовсе не ответит. Корвус уж было начал подумывать, как сменить неловкую тему – он чувствовал и понимал, что разговор становится слишком личным, – но Вельмитор вдруг пошевелился, переменил позу и нарушил тишину кабинета.
— Анна. Крестьянская дочь Анна, – произнес он, все так же не отрывая взгляда от огня, плясавшего на изрядно прогоревших поленьях.
Отчего-то ответ Корвуса обескуражил. Ему самому, простому босяку, мнилось, что нарушить покой дракона может лишь одна из тех благородных нимф, которые живут в замках и носят такие имена, какие ему, Корвусу, никогда не выговорить. Хотя учился он прилежно и к своим двенадцати годам наверстал столько, что легко мог бы заткнуть за пояс любого недотепу-дворянчика.
— Крестьянская дочь? – зачем-то переспросил Корвус. – Простолюдинка?
— Простолюдинка, – хозяин наконец-то посмотрел на него и ответил без каких-либо промедлений.
— Что в ней было такого особенного?
Вельмитор вдруг улыбнулся, и Корвус почувствовал, как юношеский стыд обжег его щеки. Он немедля взял с тарелки печенье и принялся его жевать. Торопился, нервничал, раскрошил печенье на колени. Стряхнул крошки, а когда те упали под ноги – на темный, мягкий ковер, – залился краской пуще прежнего и чуть было даже не поперхнулся.
Хозяин наблюдал за всем этим и вроде даже не злился. По крайней мере, улыбка не сходила с его лица, хотя барон фон Гизингер слыл вельможей с дурным нравом, все больше любил хмуриться, чем улыбаться. Потому он совсем и не ожидал, что тот поведает столь сокровенное своему юному воспитаннику, пусть даже в самую важную тайну барона он уже был посвящен.
— Я родился на Драконьих островах, но детства своего почти не помню. Самые первые мои воспоминания были связаны с болью, унижениями и цепью, которая натирала шею, отчего та днем и ночью зудела. Я чувствовал, что сильнее этих муравьев, которые тыкали меня в бок рогатиной, заставляя ползти на брюхе вглубь пещеры, но ничего не мог поделать. Это мучило меня сильнее, чем злополучная цепь. Я таил в себе обиду. Ненависть к людям кипела во мне. И я ждал своего часа.
Вельмитор говорил спокойным, загадочным голосом. Воображение Корвуса немедля разыгралось. Он перестал грызть печенье, приоткрыл рот и представил себе, как люди опутывают огромную серую громадину цепями. В природной форме размеры хозяина были поистине велики, и Корвус решил, что в те времена он был значительно меньше. Иначе как бы они справились?
— Своего часа я дождался. В тот день впервые в моей утробе сгинула человеческая плоть, а злополучный ошейник был сброшен. Но всему есть цена, да и люди, снабженные эльфьими артефактами оказались достаточно сильны, чтобы нанести мне ужасную рану.
Корвус сразу понял, что за рана. Он видел ее на теле барона, когда помогал тому одеваться, но думал, что она свидетельствует об армейском прошлом. Позже ее же он видел и на теле дракона. Своеобразная метка и память о тех временах.
— Они преследовали меня. Оказавшись на свободе, в мире, которого никогда не видел, я был растерян. И даже напуган. Это был мир людей – в нем не было место дракону, – и тогда я решил принять личину ненавистного мне племени. Личину того, кто вспорол мне брюхо зачарованной рогатиной, – Вельмитор умол на время, но Корвус не нарушил тишины, и вскоре он продолжил вновь. – Это было так странно. Я был ранен, но под личиной дракона не чувствовал смерти, а обратившись человеком, я видел, как белую кожу заливает кровь, как уродливо вывернулись края раны, ощущал как холодеют плечи и отнимаются ноги. Впрочем, все это мне довелось терпеть не долго – едва обратившись в человека, я быстро потерял сознание.
Снова наступила пауза. Корвус тихо и медленно положил остаток печенья на край тарелки. Он боялся лишним движением спугнуть то внезапное откровение, которое возникло между ним, мальчишкой воспитанником, и бароном-драконом.
— Когда я вновь открыл глаза, то увидел ее. Она смотрела на меня без тени страха и улыбалась той искренней детской улыбкой, какая бывает только у человека доброго и совершенно бесхитростного. «Меня зовут Анна. А как зовут тебя?», сказала мне девочка. Но у меня не было имени, поэтому я солгал, что ничего из прошлого не помню. «Тогда я буду звать тебя Данте. Будем же знакомы, Данте!». Так у меня появилось первое человеческое имя.
Вельмитор снова умолк, и пауза повисла так надолго, что Корвус не выдержал.
— А что было дальше?
— А дальше было…
В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли.
— Господин, пора, – произнес Тито, и Корвус сердито нахмурил брови.
«Из-за тебя мне барон до конца не рассказал!» – в гневе подумал он, глядя как Николас фон Гизингер и его камердинер покидают кабинет.
Позже, уже много лет спустя, когда Корвус станет мужчиной, соратником и доверенным лицом барона, тот ему все же расскажет эту историю до конца. А пока Корвусу оставалось лишь грызть печенье, пить уже остывшее молоко и негодовать из-за так некстати появившегося в кабинете Тито.