Безмятежность.

В этом сером, безликом мире, где не было никаких эмоций, страстей и желаний Безымянный был всегда. По крайней мере, ему это так казалось, потому что ничего до он не помнил, будто ничего и не было.
Ландшафт был уныл. Серые скалы и камни, кое-где встречающиеся неведомые статуи, изображавшие тех, кого он не знал, и почти везде — зеркально чистая вода. По берегам островков росла густая, всех оттенков серо-голубого цвета трава, над которой тут и там возвышались изящные чашечки цветов. Здесь рос один и тот же цветок — иных не было. По крайней мере, он не видел. Серовато-бурые, с тонкими голубоватыми сердцевинами, эти цветы колыхались по ветру, будто языки пламени. Иногда их срывали. Такие же безмолвные, ничего не помнящие тени, как он, ведомые какими-то своими порывами, сквозили по траве беззвучно, собирая охапки этих слабо-пахнущих, унылых цветов.

Безымянный не собирал. Он вообще держался от воды подальше, будто что-то отталкивало. Не страх, нет. Какое-то чувство, похожее на забытое воспоминание, неприятно скреблось в сознании, будто он что-то забыл. Что-то важное, очень важное.

Сейчас, правда, своему правилу он изменил. Хотя сейчас в этом мире — понятие относительное. Здесь не было ни вчера, ни завтра, ни сегодня, одно сплошное никогда. Лишь бесцельное блуждание по этим бескрайним лугам, испещренными пологими берегами вялотекущей реки с множеством притоков.
Сейчас к воде его привел Зов.
Это не было ни словами, ни музыкой, это не было чьим-то голосом — просто навязчивая мысль привела Безымянного к берегу реки,как бы он ни избегал. Не сразу он поддался — нелюбовь к воде пришлось победить, но сейчас неведомая сила звала его к воде, где появился новый цвет — золотой. Неведомый свет шел из самой глубины реки, манил, а Зов, окрепнувший у водной глади, буквально трубил набатом — Безымянному нужно туда, в бездну.

Руки сами тянутся к свету, а за ними — всё тело, в отчаянном, едва ли не последнем, порыве. Кажется, будто именно там, в в бездне озера, сокрыто спасение. Что-то забытое, желанное, знакомое с в то же время чужое.
Набрав воздуха побольше, Безымянный погружается в тёмную гладь, опускаясь всё глубже и глубже. Свет, как тоненькая, хлипкая ниточка, что вот-вот оборвется, тянет за собой куда-то дальше, глубже, в темную толщу воды. Он держится за нить, боясь отпустить. Почему-то кажется, что если отпустит — это навсегда. Она исчезнет, как исчезнет и Зов, а вместе с ним и надежда. На что — Безымянный не знал. Он не помнил ничего, на интуитивном, бессознательном уровне только вбив в голову, что нужно цепляться за свет, ибо он давай всё крепнувшую надежду.
Толща воды становилась всё плотнее, гуще, плыть было всё тяжелее и силы медленно покидали Безымянного.
Воздух закончился тогда, когда ниточка света истаяла. Зов стих.
Безымянный,оглушенный наступившей мертвенной тишиной, потерявшийся как рыба, резко выброшенная на берег, открыл в отчаянии рот, и...

...Ослепительный свет больно ударил по глазам.
Спустя секунду зрение все же вернулось — над ним нависал странный, незнакомый силуэт. Этот силуэт стоял с чем-то в руке, то ли фонарем, то ли факелом, тускло выделяющемся на фоне алеющего восходом серого неба.
— Явился. — незнакомый голос звенел недовольством долгого ожидания, но Безымянный был его слышать рад. Голос почему-то казался таким знакомым, будто он слышал его раньше, совсем недавно.

Безымянный резко сел, чувствуя боль в каждой конечности и, к своему удивлению, холод. Забытые чувства разом вернулись к нему, нахлынув ошеломляющей волной, от чего все тело, весь рассудок начав нестерпимо ныть от переизбытка эмоций и чувств. Он закрыл глаза ладонями, вдыхая полной грудью морозный утренний воздух. Было страшно. Непонятно. Нестерпимо, но вместе с тем — хорошо. Безымянный открыл глаза и задрал голову вверх, туда, где всполохами начинался рассвет.

Кажется, это был рассвет новой жизни.
Его жизни.

не сказать что Ландо было некомфортно прогуливаться по красной дорожке в по привычке наполовину расстёгнутой (сами знаете какие у гонщиков шеи, ужасно пережимают всё эти пуговицы) рубашке очень приталеного кроя, просто оранжевый комбинезон оставался самой естественной средой обитания. ещё оранжевый комбинезон говорил всем издалека, кто входил в новый сезон победителями прошлогоднего кубка конструкторов.
это было ещё не настолько естественным, но он привыкал и ему нравилось. улыбаться хотелось по поводу и без, кудри вились будто бы пропорционально тому насколько широко расплывалась улыбка по лицу (очень). пришлось зависнуть у зеркала чуть дольше (он страдает от самокритики, тому как эти волосы вьются тоже достаётся), попытки чего-то там поправить хотя бы не сделали хуже. возможно ему просто не требовалось даже надевать на себя цвета папайи чтобы из него лучилось, практически распирало удовлетворение за итоги года и это всё здорово скрывало любые случайно выбившиеся пряди, которые опять завернуло не туда.
Норрис тоже пару раз путается в коридорах, пытаясь на ходу сжевать chicken wrap (да, он таскает их с собой повсюду, даже на общекомандную презентацию, ему надо чем-то кусочничать в любой ситуации). он бы предпочёл таскаться за Оскаром, напарник точно не заблудился бы, но его причёска австралийского принца на оранжевом коне получалась хорошо сама собой и за своей борьбой с излишней лохматостью он даже не заметил куда тихо делся Пиастри.
хотелось пару раз обречённо вздохнуть в этом закулисье, но курица во рту мешала это сделать без того чтобы поперхнуться. правда, смерть ему не грозила, если смутно кого-то напоминающая фигура в комбинезоне (какое счастье, точно кто-то знакомый, тут таскается в комбинезонах совсем мало людей, он разберётся) будет так в него врезаться.
выбор небольшой, макушка такая занимательная, не такая лысая, как у Альпин...
а.
— не, не ф облафкаф, — чавкает он остатками врапа, заодно мотая головой. по сравнению с Олли, который панически уже пропадал в зазеркалье, Ландо выглядел эталоном спокойствия (страшное дело, когда кто-то мог производить больше хаоса, чем мистер Норрис). покачиваясь с пятки на носок, он отошёл чуть назад, чтобы тоже видеть что-то в отражении зеркала (помимо себя, он даже если на ужас и тянул, то весьма симпатичный).
ужас в комбинезоне Хааса конечно имелся, но далеко не непоправимый, только хорошенько причесать. Ландо задумчиво облизывает палец от мелких крошек лепёшки и особо долго не думает, пилоты ф1 всё равно что забывают что в жизни можно принимать решения чуть дольше чем сотые тысячные секунды.
— мда, придётся спасать твою репутацию... где тут гримёрка? — он почему-то мельком думает, что этот год будет похож на первый класс в школе, их тут пятнадцать воспитателей разного профиля на пять малолетних шалопаев. где там апексы они сами разберутся, а вот с расчёской явно требовались дополнительные занятия.

Привет, пупсик. Соскучился? - старое доброе обращение на тему выбесить брата сейчас проходило мимо кассы и звучало злой издевкой. Дину понадобилось несколько секунд, чтобы поймать себя на этой мысли и заткнуться раньше, чем его длинный язык выдал подобное в кафе на заправке, куда они добрались через три дня после пожара в студгородке Стэнфорда. Предыдущие дни, проведенные в больнице на предмет ожогов, перемежались с пребыванием в полицейском участке для дачи показаний, едва ли не впервые в жизни честных и по своей воле, хотя это ничего не меняло. Представлять себе, какого сейчас брату, Дин не хотел и не мог, но и оправдываться не собирался, в охоте не было место иносказаниям и совпадениям, особенно, когда дело касалось проклятых демонов. В том, что происходящее стало делом их рук, никто не сомневался, и это добавляло нюансов их делу и все сильнее подстегивало на поиски отца. Возможно Дин ошибался, считая того всесильным и всевидящим, однако в опыте и компетентности сомневаться не следовало, и это несколько разбавляло напряженную атмосферу, добавляя в нее ложку чистой надежды. Наверняка Джон вышел на горячий след, потому что иных подтверждений внезапному исчезновению и оставленным посланиям не было. Дин вообще старательно хорохорился и вел себя отчасти вызывающе ради того, что брату стало немного легче, хотя эта бравада имела вполне обоснованные корни из детства. Сэмми плохо? - будь добр, успокой и приведи в нормальное расположение духа. Когда-то Дин таскал ему мятные карамельки и пухлые пакеты с розовыми зефирными человечками, чтобы поддержать уровень сахара в крови перед сложными школьными экзаменами, выражаясь языком младшего, и теперь совершал примерно то же самое, разве что персиковый чай в дешевом пластике сменила горечь виски. Сэм пил, словно по приказу, беспрекословно и тихо, именно так, как умел только он: у Дина любые экзерсисы на этот счет заканчивались массовым загулом и иногда перерастали в запои, что для охотников, в общем-то, было вполне обыденным делом. Но поведение брата печалило и давило каменной плитой на грудь, словно это его, старшего, похоронили в закрытом гробу на отдаленном кладбище в Пало Альто среди кустов белых роз и плюшевых игрушек, хотя кому-кому, а Дину Винчестеру символы чистоты и детства были ой как не к лицу.

Скорбь на лице брата не смог смыть даже свежий салат, который Дин сунул ему под нос, бурча нелестные эпитеты в сторону зелени: по его ценному мнению, младшему сейчас было необходимо питаться белком для восстановления сил. Не смотря на бывшие заверения о пробежках и посещении студенческого бассейна, тот успел растерять часть охотничьих инстинктов за время безмятежной и почти семейной жизни. Это несколько напрягало, но совсем по иным причинам: Дин не мог прекратить бояться за младшего и за то, что тот может упустить нечто в решающий момент лишь потому, что не успел среагировать должным образом. С другой стороны он от всей широты души желал брату счастья, и именно эта причина стала основой того, что целых два года они почти не созванивались и не были в курсе дел друг друга, кроме почти позабытого дела, которое постепенно стиралось из памяти. Тревожить светлую жизнь Сэма, вторгаясь в нее и хватая окровавленными руками саму суть этой нежной иллюзии, Дин не хотел. Если бы не пропажа отца и месть, он предпочел обратиться к Бобби или кому-то еще, чтобы оставить возможность младшему поступать со своей жизнью как заблагорассудится. Они никогда не ценили личное пространство и мнение друг друга, но потом наступил именно тот момент, когда жизнь требовала совершить крутой поворот по незнакомой дороге, и та была выложена отнюдь не золотым кирпичом.

Знаешь, а я, пожалуй, дерну пивка, - неодобрительного взгляда брата на тему употребления с утра алкоголя, не последовало. Сэм снова ушел в себя, реагируя на большую часть общения односложными "мммм" и "нет". И то, и другое, донельзя раздражало Дина, хотя давно стоило привыкнуть и прекратить беситься. Сэмми не в настроении почти всегда вел себя так, иногда к этому прибавлялись паскудные язвительные замечания на счет интеллекта старшего, но сейчас Дина лишили даже этого, оставив один на один с чуть подгорелым бургером. Этот факт ни разу не смог отвадить его от еды, прибавив ей пикантности вместе с хорошей долей каролины рипер, от которой любые адекватные люди с воплем бы разбежались. Смотреть на эти попытки водить пальцем по столу и думал тяжкую думу было настолько невыносимо, что Дин действительно поднял себя с места, чтобы пойти к кассе и оплатить пару бутылок лагера - остальное они докупят в маркете по дороге в мотель. Отвинченная крышка весело проскакала по гладкой поверхности стола, отбрасывая солнечные зайчики отполированной стороной, пока Дин усиленно копался в недрах старенького ноутбука. Паршивая техника слабо работала, но денег на что-то иное у них не водилось, поэтому координаты охоты обычно задавал Бобби. Ему, к слову, Дин тоже успел позвонить на входе заправки, попутно и быстро вводя в курс дела на счет Джессики и отца. Голос охотника на той стороне связи качественно успокаивал и внушал уверенность, а его неказистые и простые слова поддержки Сэму стали лучшей приправой к горькому блюду утраты: изумительная способность старого друга и его конек, которые пока никто не смог переплюнуть. Пожалуй, это стало главным козырем в общении с младшим, и Дин собирался попозже купить бутылку хорошего пойла в знак благодарности охотнику, чтобы услышать в ответ знакомое "Идиёты" и парочку крепких слов впридачу.

Вайоминг, Сэмми. Мало людей, много лесов, Большие Равнины и равноправие, - Дин трещал без умолку, то и дело прикладываясь к пиву. Из Колорадо недалеко, примерно сто пятьдесят километров до города, ну, что значит "города"? Скорее, небольшое поселение возле границы, поэтому снова падаем в объятия природы. Эх бы она имела такие же формы, как... - прошедшая мимо них официантка любезно забрала пустую бутылку и тарелки, наклоняясь достаточно близко для того, чтобы продемонстрировать красивое декольте под форменной одеждой. Юг в этом смысле был вообще благодатной почвой для окучивания таких вот экзотических растений, все же сказывалась разница суточных температур и времени года, поэтому Дин послал заинтересованный взгляд и поймал такой же. Останься они тут на один день подольше, он бы нашел, чем занять время. Но сейчас им нужна была охота. Сэму следовало заняться делом, да он и сам рвался в бой, словно ужаленный отцовскими словами. Жаль, на прошлое этот скилл не распространялся. Пара странных убийств и пропажа мелкого домашнего скота, включая изуродованные трупы на кладбище. Ставлю на гулей, - торжествующе хлопнув крышкой ноутбука, Дин уставился на брата и подмигнул. Наши противные любители поесть запретного. А может быть даже вампиры... Давно этим тварям не ломали кайф о серебряные пули и инъекции. Давай уже, догрызай свое кроличье яство, а я пока заведу мотор.

Мотор Дин завел несколько в ином смысле, оставив двадцать минут на развлечения с официанткой, которую жарко ласкал в подсобке кафе, прижав к грязной бетонной стене и задирая короткую юбку. Эта форма была просто создана для разврата, и официантка это знала, подставляясь, словно в последний раз, заставляя Дина сгорать моментально. Собственно именно поэтому он вернулся в Импалу несколько раньше положенного срока, довольно разваливаясь на водительском и выкручивая ручку громкости магнитолы на максимум.

Вечером собирались у Орлова.
Чеслав любил собираться у него летом, а не зимой, как сейчас. Обычно зал всегда был погружен во мрак, рассеиваемый горящими свечами, стол на шестерых, много вина и разговоров. Разговоры и вино прекрасно отвлекали внимание, что и нужно было Чеславу. А тяжелые портьеры скрывали выход на маленький балкончик, с которого в случае чего можно было легко спрыгнуть и оказаться на улице, откуда всегда можно было уехать или уйти, теряясь в многочисленных закоулках. Чеслав пользовался им только единожды, когда на игру пришел кредитор. Суммы на откуп у Чеслава с собой не было, поэтому пришлось срочно ретироваться, чтобы не портить себе вечер. Впрочем, очень скоро Чеслав расплатился, потому как не любил быть в долгу.
Этот вечер обещал быть куда лучше. Знакомые и обманутые им лица не должны были прийти, только новички. Чеслав успел узнать только о некоторых из них, так как Орлов до последнего не называл ему имен: сам не знал, приглашенные должны были привести с собой по одному другу, что собственно и произошло.
Пришедший раньше всех Чеслав вальяжно расположился на диване и пускал в потолок кольца дыма. Орлов сидел у камина, подкармливая огонь щепками. Комнату он намеренно не прогревал и растапливал камин в последнюю очередь. Зимняя морозная свежесть проникала вместе со снегом сквозь раскрытую дверь балкончика. Орлов искренне считал, что подобное полезно для здоровья. Ему, может и было. Будучи мужчиной тучным и страдающим от одышки, он любил свежий воздух и спорить с ним было бесполезно. Часть игроков обычно уходила погреться к камину, что еще больше снижало бдительность. Такую халяву Чеслав любил: обыграть их и смухлевать не составляло труда.
Тяжелая портьера колыхалась от ветра. Курение не спасало от холода, так что Чеслав сидел в полушубке, сунув руку в карман.
— Никита Антонович, будьте любезны, закройте уже балкон. Я промерзал на улице не для того, чтобы окончательно замерзнуть у вас дома.
— А вы бы подвигались, Чеслав Дмитриевич, — ухмыльнулся Орлов. — Сразу бы согрелись. Откройте вино, пусть подышит. Игроки вот-вот придут и сразу станет жарко.
Чеслав затянулся еще раз и пустил струю дыма в потолок, но с места не сдвинулся. Вино и правда могло согреть его, только он не спешил идти открывать. Пусть хозяин этим займется.
— Приболел я нынче, Никита Антонович, закройте, будьте так добры.
Вздохнув, Никита Антонович закрыл. И сразу начали приходить гости, будто бы только этого и ждали: первым пришел Рунский с другом, тощим мужчиной средних лет. Опасного игрока Чеслав в нем не увидел, впрочем, интереса он тоже не вызвал. Рунский представил друга как Лебедева Михаила. Чеслав сдержанно поздоровался, снимая с себя полушубок. Комната прогревалась быстро и скоро будет опять душно. Он повесил его на спинку своего стула, занимая выгодную позицию за столом. Следом пришли Ветринский с другом, которого он представил как Федора Басманова.
— Рад знакомству, — Чеслав протянул руку, отмечая живость взгляда Басманова и подумал, что с ним надо быть аккуратнее.

говорить с тобой - балкон ожиданий
казалось, пожаром занялся невидимый край океана. Он поглощал облака, прогрызая их пламенем, напускался горячим в умеренный холод тонов и, укрепляясь на западе, полз в разрастании, подгоняемый красящим небо ходом часов. От него горел воздух и волны носились с венцами подпалин. Мерцали под светом разрытые солнцем луга. И воды краснели, густели оттенком плывущие гряды, и в жженые шрамы втирался прибой. И все же при этом царила прохлада. Все вокруг изнывало от жара, в небесах полыхал саламандровый цвет орхидей, но холодно так, как бывает лишь утром, когда проявляется призрак вчерашних потерь...

он поежился снова же с мыслью о Саэ. Втянул с усилием плечи, заглубляя в отверстиях куртки кисти, и немного бездумно откинулся на спину, сравнявшись глазами с границей двух дней. Он видел Саэ и там, среди отблесков. Это его рыжина полоскалась под сводом, развеваясь в рябом отражении воды, и она же рассеялась в зыбкости мрака, завесив пространство тесьмой бахромы.

образ брата преследовал, ткался чертами. Замешкайся в мыслях, увязнувши в памяти, и облако станет подушкой, по которой пушисто раскинулись пряди, а пролитый блик округлится щекой. Пальцы из прожилок тени зависнут, чуть робкие. Тогда их касания еще не созрели в тоске, и Рин касался с «хочу», не зная о страждущем слове «желаю», не сознавая как будто раздельность их тел, ощущая естественной любую физичную связанность. Он еще прикасался без трепета, просто дотрагиваясь. Для него это было течением, которым он относился за Саэ, вымываемый в чувства, в потребность, в его осмысленно сложенный ритм, подчиняясь решениям брата как мяч, влекомый к воротам то быстро, то медленно... Он делал это бездумно, ведясь за спонтанностью, и целоваться в те годы значило столько же, сколько чувствовать руку зажатой в своей. Нерешительность была еще краткой - паузой вслушивания, - и легкость «смотри» сползала оттоком на области «чувствуй», неся за одним откровением другое, точно Саэ сближал его с миром телесно, вверяя разморенной коже тактильный совет.

прибой незаметно смягчился до шороха простыней. В них утопали согнутые пальцы, взбивавшие складки дрожанием ног, и волны шептали, распевно баюкали взмыленный трепет, а мир искажался в блаженстве и вяз в слепоте.   
 
«Брат...» - Раздавалось чуть слышно из шелеста пены. «Брат» — это больше, чем Саэ, больше, чем Рин. Оно подавалось рукой и рождалось на выдохе, воплощая отчасти само настроение среды: то чарующе плавно сливаясь с поверхностью штиля, то вдруг подлетая от швального ветра игры. «Брат» — это глубже, чем родственность, шире, чем слово. Оно означало для Рина так много, что не вместилось бы в узкие рамки ролей и имен, и поэтому Саэ, названный братом, облачался им в жадное твердое «мой» ...

огонь вдалеке разгорался сильнее.

пальцы Рина как будто горели в костре, частично исчезнув в затылочном вихре, и жар овевал его шею, горели ожогом следы колеи, и пальцы Саэ в перчатках вцеплялись как когти, борясь с ним в спокойном усердии солнца, что все оттесняло приход синевы. Ему бы хотелось быть с Саэ жестоким... Хотя бы в стиснутых метках и вдавленном прикусе, ритмично оттиснутых вжатием в стену, где в схватке равнялась их стыдная спаянность и руки вот-вот бы могли ухватиться за шею. В тот день Рин почти ненавидел его. Он почти говорил это вслух; взбешенно вгрызаясь в ничтожную горсть перерыва, вспоминая и вечер в обвалинах снега, и унизительный жест приглашения Шидо. Он почти проклинал его, укоряя толчками сродни оплеухам, вторгаясь сильнее, чем просто врезанием бедер, стараясь сдернуть с лица равнодушную сдержанность и выдоить стон из бесстрастия губ. Он хотел сделать больно, но думал об этом в запале момента. Желал уколоть его мыслью, которой никак не хватало отмщения, и именно в ней обретал вседозволенность вымысла, применяя ту злость, какая в действительном мире могла только щериться.

Рин ни за что бы не смог причинить ему вред. Не с той надрывной любовью, что изнывала в раздельности; не когда шипение Саэ врезано струнно, пробирая щипками горящие жилы; не в том, как черпалось дыхание в слиянии ртов; не там, где брат проявлялся теплом при холодных отливах. Чувства к Саэ делали Рина бессильным. Он злился беспомощно, ничего, в самом деле, не делая, вгрызаясь, врываясь в него обещанием, но всегда замирая до ранящих выплесков. Конечно, ему бы хотелось ударить. Он хотел бы наброситься зверем, столкнувшись в обычности жизни с запалом футбола, освобождая чувства не только на поле, сумев их выразить емче, чем в точечном прессинге. Передать свою злость не мячу, наделяемом сдержанной ролью посредника, а примкнуть к его коже соразмерно искусственной, пуская горевшую в реберной клетке обиду как ток. Но Саэ был слишком...

был исполнен закатными красками, озвучен прохладным прибытием волн. Он обводил его щеки и сглаживал мысли, усмиряя собой же зажженный огонь, и Рин обмякал, обмирая с тщедушным вниманием к нежности, слабея настолько, что брат бы смог изгибать его куклой, вверяя желаниям игрушечным телом...

телефон отчего-то стал больше, раздавши карман. Он ощущался как камень в середине усталости, чей вес набирался с убытием сил, и теперь казался разбухшим, распертым статьей, что вновь заземлила воздушность грезы. Рин снова уперся в нее. Прошел в своих размышлениях по кругу, опять зацепившись за низкий порог, и она потянула, одернула, вернула прежнюю связанность с миром, возникнув среди его мыслей рифовым кряжем, разбивши их стройность в рассыпистость пены. Поддался ли Саэ? Позволил ли бреши возникнуть в своих безупречных расчётах, отправив их в прошлый заснеженный день? Был ли то шанс для него или, может, к воротам команду провел просто случай, или, может, своим появлением Исаги прервал диалог, который только начал зарождаться в немом диалоге? Он будто... почти что сказал. Выразил связь не словами, но химией чувствования, пробравшись в Саэ иначе, чем в буйстве разрыва меж таймами, транслируя чувства незримо, невидимой аурой. Как жар или холод; сопрягшись как пазлы, мгновением вернувшись к той безупречной заточенности, когда один продлевал положение другого, сработавши раньше разумной осознанности.

что если...?   

постепенно от глаз отходила туманность, пробилась подвижность, и вскоре образы стихли, померкли пейзажи, и Рин обратно скользнул в посеревший момент. Разгоревшийся вид потускнел подобием выцветшей краски, и старилось солнце, под ним загрубел океан, и волны двигались медленно, а ветер дул сонно, и всему уже не хватало былой оживленности, хотя все осталось таким же, каким представало пред ним до ухода в себя.

воспоминания были насыщеннее, находясь к нему ближе того, что жило в настоящем, и поэтому Рин с равнодушием встретил шаги, бесцветно восприняв чужое присутствие. Даже взглянул на пришедшего так, как будто его рисовала тоска, попытавшись не слишком старательно скрасить действительность. Только потом он напрягся, невидимо дернувшись, и пристыженно бросил блуждание грезами, отвернувшись тотчас же, поспешнее нужного, закрывшись, замкнувшись от шедшего Саэ.

он еще проживал его прошлым, едва облегченным недугом. Приняв осевшую в мыслях конечность свершенного, где сменялись сезонами детство и юность, - и был не готов к восприятию нового, закосневший настолько в своем устоявшемся видении брата, что тот, настоящий, сначала был спутан им с тенью того, о котором он думал. 

Рин ничего не сказал. Ни шелохнулся, ни обозначился в зрении Саэ как что-то реальное, замерши так же, как образы, что постепенно распутывались, разделяя внешнее с внутренним. Возвращаясь к тому, чтобы быть просто солнцем и небом, волнами и камнями, срываясь с братьев Итоши покровом, смягчавшим их злую любовную властность...

с десяток ярких вспышек за раз и одному богу известно, почему кристофер так и не успел так некстати закрыть глаза, как произошло на прошлой съемке. в очередной раз заставив себя смириться и собрав всю волю в кулак, он провел последние три часа в бешеном режиме, стараясь успеть завершить фотосессию немного раньше запланированного срока: тело уже изнывало от отсутствия тренировок, поэтому чану хотелось заглянуть в зал хотя бы на сорок минут, но прежде – хорошо подкрепиться дома. пока все получалось излишне идеально, что удивляло: ещё никогда ранее день не был настолько удачным: всегда что-то случалось. поэтому бан внимательно следил за людьми на площадке: может быть сейчас хватит одного недовольного взгляда и все наработанные кадры полетят в мусорную корзину. придётся снова переодеваться в брендовые вещи и вставать в те же самые позы. но пока он видел только довольные лица и слышал одобрительные комментарии.

поэтому, когда фотограф показал ему большой палец и поблагодарил за съемку, лидер не мог поверить, что сегодня судьба буквально благоволит.  глубоко поклонившись каждому, он поблагодарил всех за сотрудничество и, отсмотрев кадры, согласовал с менеджером те, что будут использованы в рекламе бренда fendi. на этот раз были ещё и аксессуары, парочка из которых настолько понравились бану, что представитель пообещал отправить их почтой. внутри мужчины – спокойствие и мелкие крупицы радости, коих он не испытывал уже очень долгое время. постоянная жизнь в режиме полной боевой готовности: планы рушатся, что-то срывается, а сроки горят, а затем – неделя до камбэка, презентация альбома, а треки даже не сведены. откровенно говоря, чан уже настолько устал решать все вопросы, что забыл, как отдыхают нормальные люди. лично он видит отдых в тренировках, особенно в самом конце, когда он стоит под горячими струями из лейки душа, обдумывая план уже не следующий день. именно в те моменты он ощущает себя по-настоящему счастливым. но из-за безумного графика, крису пришлось пропустить три дня в зале, так что, сегодня он просто обязан сделать всё, как нужно.

когда все рабочие моменты были обсуждены, а машина уже ожидала лидера группы stray kids внизу, он смог наконец выдохнуть. сейчас он сядет в автомобиль, его довезут до дома, где он перехватит что-то быстро на кухне и, перекинув спортивную сумку через плечо, отлучится в зал. быть может, ему повезёт, и он встретит там кого-то из знакомых айдолов и тренировка пройдет чуть живее и веселее обычного.

оказавшись на удобном сиденье машины, кристофер откинул голову и сделал глубокий вдох и выдох. даже не верится до самого конца, что он может сделать наконец то, что так хочется. мужчина прикрыл глаза на какое-то время, ярко представляя всевозможные варианты развития событий, но везде он чётко видел одно – он безмерно счастлив, ведь сегодняшний день – идеальный.

с этими мыслями он доехал до общежития, вышел из машины и попрощался с шофером. более того, он даже начал напевать новую, возникшую из ниоткуда мелодию. главное запомнить её мотив, чтобы немного погодя, через часа три-четыре, воспроизвести на синтезаторе. кто знает, может быть он скоро напишет новую песню? даже в голове не укладывалось, что всё происходит действительно с ним и настолько удачно.

он толкнул дверь, громко крикнул: «я дома!» и, чуть ли не пританцовывая, прошел дальше. в нос ударил запах какой-то еды. явно ощущались острые нотки кимчи, но вкупе с остальной ароматикой было похоже на какой-то незамысловатый шедевр. неужели всё действительно настолько хорошо, что он даже в кои-то веке нормально поест и не еду из доставки? вот любопытно, кто же сегодня оказался на кухне?

выяснить не так уж и сложно: правда почему-то где-то в глубине души закралось сомнение. кристофер даже подумал о том, что ему не стоит проверять кухню, лучше сделать это немного позднее, но всё же свернул, как будто бы невзначай. он не планировал заходить – только заглянуть, дабы умерить свое любопытство, однако, когда его взору предстала полная картина происходящего, он не смог даже хоть что-то вымолвить.

с приоткрытым от удивления ртом, бан чан неспешно зашёл на кухню и закрыл глаза ладонями. «это какая-то ерунда, такого не может быть», — пронеслись тревожно мысли в его голове. стены, пол, кухонный гарнитур. всё было измазано в чем-то непонятном. всюду валялся мусор, грязная посуда и мятые салфетки. мужчина отнял ладони от лица и сжал пальцы, расположив ладони на груди, оценивая масштабы трагедии.

— что здесь произошло? – пока ещё спокойным тоном поинтересовался он у чонина, который стоял, словно рождественская ёлка, посреди всего этого великолепия. внутри всё закипало с невероятной скоростью: бан никогда не умел правильно справляться со своей агрессией, но он очень не хотел, чтобы самому младшему участнику группы досталось от него. с другой стороны, если весь этот беспорядок учудил именно он – наказание последует незамедлительно. и на этот раз он не будет никого жалеть. – то ты сделал с кухней, ян чонин?

голос мужчины дрогнул, он буквально почувствовал, как по всему телу разливается озлобленность и ярость. руки опустились вниз, сжимаясь в кулаки. до взрыва вулкана по имени бан чан осталось меньше минуты.